Могила «учителя» или образ горы в культуре «страны городов»

Гора и укрепленный центр

Образ горы – один из ярких в мифологическом осмыслении мира. Гора обычно находится в центре мироздания, она олицетворяет модель вселенной, через нее проходит ось, которая устремляется вверх, к Полярной звезде и, одновременно, вниз, в потусторонний мир смерти. Основание горы – «пуп земли», связка трех миров – неба, земли и подземного царства.

В «Авесте» гора – это Хара Бэрэзайти (Хара, Хараити), «Высокая гора». Хара – Главная вершина в горной цепи, которая окружает центральную землю – каршвар Хванирату. Гора выросла из земли в начале творения:

Сперва гора восстала

Спитама – Заратуштра

Высокая Харати

Поднялась на земле,

Что окружает страны

С заката до восхода...

В «Ригведе» гора Меру – центр земли и вселенной, вокруг нее вращаются солнце, луна, планеты и звезды. Она находится под Полярной звездой и окружена водами мирового океана.

Мифологическое осмысление горы воплощено в сооружениях пирамид, зиккуратов, курганов, каменных стел-менгиров. С помощью горы моделировались стороны света, ее идея часто совмещалась с идеей древа жизни.

Образ мировой горы не обязательно совпадал с какой-нибудь конкретной сопкой или горным массивом. В индоевропейском мифологизированном пространстве у каждого большого или малого человеческого сообщества была своя гора Хара. Смысл и значение реально существующей горы, возникнув где-то на просторах прародины, переносился с миграционными потоками людей в новые ландшафтные ситуации, к новой реке с мировыми водами, к новой горе, которая всегда оставалась Харой или Меру.

Перенос исконно возникших географических названий на другие территории – реально существовавшая практика. Древние индоарии и ираноарии несли с собой географические названия так же, как, расселяясь, они несли с собой общую мифологию, имена общих богов и царей.

Образ мировой горы не обязательно должен иметь прямые соответствия, однако, попадая в «Страну городов», невозможно не окунуться в среду, хорошо узнаваемую по древним текстам. Здесь индоевропейское начало отражено в природно-ландшафтном, ритуальном и поэтическом единстве. Именно это единство, но на других территориях и в других жизненных обстоятельствах было зафиксировано в письменной форме в гимнах «Ригведы» и «Авесты».

Обязательным элементом, организующим ландшафт укрепленных центров «Страны городов», является гора. Это может быть небольшое, но ярко выраженное всхолмление (Андреевское) или значительная по высоте (30-40 м) каменистая сопка, подобная Ванюшкиной Горе у протогорода Аландское, гора Шаманка (Лысая) в районе Аркаима или сопка Соколиная у Степного.

По отношению к частям света «гора» могла располагаться в разных направлениях, но предпочтительной, как и в случае с могильниками, являлась северная сторона. Хорошо определяется и предпочтительное расстояние от поселения до горы – 600-800 м и не более 1 км.

У известных нам 19 укрепленных центров в 11 случаях «гора» располагается в северных направлениях. Так, на севере по отношению к поселению находятся сопки у Степного, Синташты II, Коноплянки, Берсуата, Журумбая. Вероятно, было важным, чтобы «гора» занимала место на противоположном берегу реки. Противолежащий крутой высокий берег также мог олицетворяться с «горой» (Коноплянка, Исиней, Черноречье).

Встречаются случаи, когда гора находится в восточном направлении от укрепленного центра (Куйсак, Андреевское, Камысты-аят) или западном (Аландское, Аркаим). И все же, еще раз подчеркнем, что предпочтительным было северное направление. В этом нас убеждает пространственная ситуация на поселении Синташта. Рядом с протогородом в зоне освоения ландшафта естественной горы нет. Она была воздвигнута человеческими руками. Сегодня это сооружение известно в науке как Большой Синташтинский курган и погребально-храмовый комплекс на реке Синташта (Генинг, Зданович, Генинг, 1992. С. 342–374). У современных местных жителей «гора» была известна под самым прозаическим названием – «Шишка». Высота ее в наше время составляет 4,5 м, диаметр 80-85 м. В древности Большой Синташтинский курган представлял собой девятиступенчатую усеченную пирамиду высотой более 9 м. На ее уплощенной вершине было воздвигнуто сооружение из сырца диаметром 18 м. На ярусных площадках пирамиды погребально-храмового комплекса сохранились остатки столбов («древо жизни»?) и мощные прокалы – следы «священного огня».

Большой Синташтинский курган сооружен строго на севере от поселения «под Полярной звездой» и окружен рвом «с мировыми водами». Планировка подкурганной площадки в целом повторяет сакральную планировку протогорода. В средней части подкурганной площадки так же, как в средней части поселения, находится квадрат, окруженный кольцом земляной стены. Размещение деревянных клетей в храме-святилище соответствует расположению жилищ в поселке.

Толос – погребальная камера в виде ступенчатого свода – возвышалась на высоту около 4,5 м. В отличие от обычных могил, опущенных на один-два метра в землю, основание толоса, с содержавшимся здесь погребением, сооружено на уровне древней поверхности.

В конструкции толоса совмещена символика квадрата и круга, земного и небесного начал. Совмещение символов проходит не только в горизонтальной плоскости, но и по вертикали, олицетворяя гору. Хорошо известно, что гора, с одной стороны, связана с божеством неба, с другой – с богом земли и подземным царством (Голан, 1994. С. 85–97). Линия контакта между небом и землей проходит по основанию горы.

Могила Учителя

Погребение на уровне древней поверхности, в основании «горы», столь необычное для синташтинской культуры, еще раз подчеркивает – в Большом Синташтинском кургане похоронен не просто вождь – видный член коллектива, а выдающийся священнослужитель – Учитель, давший законы обитателям «Страны городов». Его тело не кладут в могилу, вырытую в земле, его не отдают «богам земли в пищу» (Голан, 1994. С. 95), а помещают в толос, устремленный в небо.

Уже по факту своего местонахождения человек, погребенный в основании горы-кургана, олицетворял и в жизни, и в смерти связь земли с небесными богами и с божеством преисподней.

Об особой роли синташтинского Учителя свидетельствуют многочисленные археологические факты. Курган-святилище создавался в течение длительного времени (возможно, девяти лет!), после свершения захоронения он функционировал как святилище на протяжении десятилетий.

Обследование остатков Большого Синташтинского кургана1 показало, что в древности это сооружение не было единым монолитом, сложенным из дерева и грунта. Внутри величественной девятиступенчатой пирамиды располагались значительные по объему полые помещения. Три яруса этих помещений хорошо читаются по развалам сырцовых конструкций. На верхней площадке кургана были возведены какие-то культовые сооружения, также сложенные из сырца. Следы глиняной кладки на вершине кургана идентичны остаткам оснований грунтовых стен жилищ, исследованных на территории протогорода Синташта.

Очевидно, что при завершении строительства посещалось не только верхнее святилище, воздвигнутое на кургане, но и комплекс внутренних многоярусных помещений, которые обеспечивали доступ к толосу и погребальному склепу.

Число 9, отраженное в уступах Большого Синташтинского кургана, безусловно, имеет сакральное значение. Во многих мифопоэтических системах цифра 9, соперничая с числом 7, характеризует общую идею вселенной и смысл мирового дерева. Девятка связывает подземный мир с миром неба. Она получается при помощи троекратного повторения триады, где число «три» символизирует динамическую целостность вселенной (Топоров, 1992. С. 629–631).

Число «три» – одно из первых чисел в индоиранской мифологической традиции. Высшие творения Ахура-Мазды – три священные стихии: огонь, вода и земля; три раза Йима раздвигал границы своего царства; три концентрических круга стен возводит он вокруг Вары; три кольца оборонительных стен фиксируют археологи, исследуя укрепленные центры Берсуат, Чекатай, Аландское, Аркаим...

Еще одним важным обстоятельством в доказательство того, что Большой Синташтинский курган – это могила не военного вождя, а выдающегося священнослужителя, Учителя и Пророка, является то, что в погребальной камере археологи не обнаружили предметов, кроме нескольких фрагментов керамики. Создается впечатление, что вещевой инвентарь, положенный в могилу, был предельно скромен. Погребенный просто не нуждался в вещах. Такое отношение к вещному миру скорее соответствует священнослужителю, но не вождю.

Правда, в толосе Большого Синташтинского кургана неоднократно бывали грабители. Однако археологи-исследователи некрополей бронзового века хорошо знают, что фактически при любом ограблении все равно сохраняются какие-то вещи или их следы, по которым можно судить о первоначальном богатстве погребального комплекса. Здесь таких следов нет.

И еще один очень важный момент в доказательство особой роли Большого Синташтинского кургана в духовной жизни населения Южного Зауралья в начале II тыс. до н.э. – многолетние наземные и воздушные археологические разведки показали, что аналогичного сооружения в «Стране городов» больше нет. Уникальность Большого Синташтинского кургана становится все более и более значимой по мере того, как углубляются научные исследования протогородской цивилизации бронзового века.

Не исключено, что храмово-погребальный комплекс на реке Синташта имел большое значение не только для ближайшего укрепленного центра и его округи, а для всей «Страны городов». В этом нас убеждает необычайная сложность архитектурного замысла «кургана» и его ритуального пространства. Строительство такого сооружения и поддержание в надлежащем порядке его сырцовых и деревянных конструкций требовало значительных затрат и могло быть обеспечено только коллективными усилиями населения «Страны...».

На ярусных уступах погребально-храмового комплекса зафиксированы мощные прокалы – следы огня, горевшего длительное время, вероятно в дни ритуальных праздников. На этих же площадках сохранились остатки от вертикально поставленных столбов. Все это хорошо вписывается в мифологему горы как огненного начала и как олицетворения «древа жизни».

Огонь – бог Агни ведийской мифологии – играет роль посредника между людьми и богами. Он приводит богов на жертвоприношение. Мифологизированная связь горы, огня и подземного бога в индоевропейских текстах в своих истоках может быть объяснена вулканической деятельностью земли. На горе находится Громовержец, который поражает своих противников; на горе помещалась кузница Гермеса; на горе Деметра добыла огонь, чтобы с ним разыскивать Персефону. В одном из египетских текстов начала III тыс. до н.э. сотворение мира представляется как поднятие Горы-суши, «пламенеющего острова», из первозданных вод.

Жертвенный огонь и жертвенный столб Большого Синташтинского кургана отражают понятия священного места и центра вселенной. За этими понятиями стоят характерные черты древнего мировоззрения, зафиксированные во многих архаических культурах. Важное место символика «столба» занимает в «Ригведе». Жертвенный столб служит опорой Вселенной, его смысл сочетается со смыслом мирового дерева, это место первотворения. Обряд, совершаемый в священном месте у жертвенного столба, освобождает человека от времени и переносит его в самое начало, где он вместе с богами совершает акт творения Вселенной.

Таким образом, Большой Синташтинский курган своим размещением в пространстве, архитектурным решением и следами отдельных культовых действий (столбы, прокалы и т.п.) заключает в себе текст, который несет сложную информацию. Поскольку до нас дошли только отдельные овеществленные свидетельства духовной практики, можно не сомневаться, что эта информация, несмотря на ее яркость, очень фрагментарна. Но если мы будем рассматривать археологические источники не просто в деталях, а в контексте всей культуры в целом (в данном случае индоевропейской и индоиранской), то увидим, что язык этой информации достаточно емок и красноречив.

В этом контексте Большой Синташтинский курган как образ горы олицетворяет всю многозначность «первобытного синкретизма» (Антонова, 1995. С. 3–33). Курган-гора объединяет в себе миры небесного, земного и подземного, это ось и опора вселенной, через нее проходит и некая осевая константа циклического времени, постоянно нуждающегося во все новых и новых актах творения и новых актах умирания.

Возможно, у Большого Синташтинского кургана есть определенная обособленность от символики горы – за ним стоит личность погребенного в нем Учителя.

Гора и курган. Смерть как акт созидания

Образ и реалии Большого Синташтинского кургана уводят нас к истокам происхождения курганного погребального обряда. Рукотворные горы – курганы над могилами усопших сородичей впервые стали сооружать люди древнеямной культурно-исторической общности где-то во второй половине IV – начале III тысячелетия до н.э. Наиболее ранние проявления черт древнеямной культуры исследователи видят на территории Волго-Уральского междуречья (Мерперт, 1974). В период своего расцвета древнеямная общность охватывала огромные территории – от Днепра до Приуралья. Следы «ямников» фиксируются и далее на восток – в Зауралье, Казахстане, Южной Сибири…

На западе появление курганных захоронений и «культуры боевых топоров» некоторые авторы также связывают с энеолитическими и раннебронзовыми культурами Поволжья и Южнорусских степей. «Ямникам» принадлежит заслуга всеобщего освоения степных просторов Евразии и становления специфической формы степного скотоводства. В их среде складывались крупные патриархальные коллективы, здесь рождалась своеобразная степная психология. «Ямники» заложили древнейшую традицию сооружения курганных насыпей, которая на протяжении целых тысячелетий господствовала в степи.

Традиционно «ямников» считают древнейшими индоевропейцами. Если это так, то появление первых курганов следует связывать со временем оформления индоевропейской мифологии. Утверждение курганных захоронений можно рассматривать как реализацию в обрядовой форме общеиндоевропейских мифологических текстов, сложившихся на общей индоевропейской прародине2.

В целом ряде индоевропейских языков слова со значением «гора» соотносятся со словами, обозначающими душу. Гора-курган является местом хранения души. Слова, обозначащие «гору», могут также соотноситься со словами со значением «смерть» (Маковецкий, 1996. С. 127).

Смерть – это важнейшая тема и ритуал для всех живых. Смерть – это не только разрушение индивидуальности, ее уход в небытие, это и созидание, созидание для живых. С умершим, особенно если он немолод, связывают сбережение традиций. Благодарная память ищет в нем устойчивости среди суеты и хаоса жизни. Добрая память об умершем является примером для воспитания и утверждения незыблемых законов бытия. Молодость склонна к взрывному поведению, к нарушению исконного порядка. Хранителем знаний о законах общества и природы всегда – и раньше, и теперь – является старшее поколение и конечно предки.

Воспитывая молодое поколение через утверждение обычая или обряда, человеческое сообщество тем самым повторяет акт первотворения, заново формирует мировоззрение нового поколения, помещая его в систему традиционного мифа.

Память об ушедших родителях, друзьях и учителях не только основополагающая, но ежедневная опора нашего существования. Их жизненный пример, сконцентрированный в ушедшем времени, очищенный от текущих ежеминутных пристрастий, превращается в эпохальное действо, дарующее жизнь культуре.

Всеобщий миф о постоянно свершающихся актах умирания и актах новых творений восходит вероятно не только к наблюдениям за сменой времен года или каждодневных заходах и восходах солнца, но продиктован и социальным опытом человеческого бытия..

Хорошо известно, что человеческий детеныш не становится человеком, если его с рождения воспитывает животное, например волчица. В истории известны примеры, когда ребенка сразу отрывали от матери, преднамеренно изолировали от людей, от человеческих голосов и человеческого общения. Выкормленные евнухами, выросшие в четырех стенах такие дети в своем поведении не имели ничего, чтобы их можно было назвать людьми.

Очевидно и в древности люди хорошо осознавали важность процесса воспитания. В контексте нашего рассказа воспитание каждого ребенка (не факт его рождения, а воспитание!) является актом первотворения, актом подлинного рождения Человека. Отсюда необычайно высокое значение во всех традиционных культурах имеют инициации – система обычаев, связанная с переводом юношей и девушек в новую возрастную и общественную группу – взрослых и полноправных мужчин и женщин. Обряды инициации, порою очень жестокие, преследовали цель подтвердить наличие необходимых знаний и готовность молодежи к участию в духовной, производственной и брачной жизни общины.

Еще раз отметим главное. Смерть – это не только горечь утраты. Она используется живыми через обряд и ритуал как акт созидания в сохранении законов бытия, а в мифе – как торжество вселенского космического порядка над губительным хаосом.

Главная мысль – преодолеть смерть, хаос, физический распад через утверждение космического закона, обеспечивающего жизнь. Вероятно, это последнее и выражено в сооружении горы (кургана) над могилой умершего и помещении умершего внутри горы как гаранта незыблемости вселенского порядка.

В индоевропейской мифологии (а за мифом стоят и мировоззрение, и действа, и вещи, и быт древнего человека) в повествовательных текстах связь человек–гора– космический закон выражена особенно ярко в «Ригведе» в цикле об Индре – величайшем из богов.

Гора в мифах об Индре

Гора, стоящая твердо, – символ устойчивого космического порядка. Некое змеиноподобное существо Вритра – демон с огненной пастью заполз на изначальную Гору, окрутив ее в 90 колец, и преградил путь всем ручьям и рекам. Индра убивает демона и рассекает Гору своим непобедимым оружием ваджрой (Ваджра – булава, или «громовая стрела»). Он освобождает воды и все элементы мироздания, тем самым восстанавливая порядок в мире.

«Ты велик, о, Индра… Ты убил Вритру силой. Ты пустил течь реки, поглощенные силой… Он сделал набухшими юных жен, знающих закон… Он наполнил (влагой) жаждущие пустыни и поля» (Ригведа. Мандала IV; 17,1; 19,7).

Идеей восстановления мирового космического порядка пронизан и другой сюжет об Индре, связанный с первородным холмом и демоном Валой. Вала сторожит небесных коров, которых похитили свирепые существа пани и заточили в пещере – в скалах Горы. Коровы – это солнечные лучи и зори. Солнце не может подняться без них в небо. На Земле царят мрак и холод. Индра убивает Валу, освобождает зори, они взмывают в небо, а вслед за ними поднимается над землей и солнечная колесница.

Для нашего повествования важно, что с горой, с первородным холмом связан космический порядок. Внутри горы содержатся некие сокровища, некие жизненные силы, это могут быть воды, вымя (вымя горы), материнское лоно.

«Он (Индра) отсек вершины гор

Словно женщины (в родах) они раскрыли (свою) утробу…» (Ригведа. Мандала IV; 19,4,5).

Коровы, спрятанные в скале, олицетворяют все блага жизни.

Курган, содержащий могилу предков, безусловно, олицетворял и некое человеческое начало. Жители «Страны городов» не только возводили насыпи, но и тщательно готовили подкурганные площадки, совершали на них какие-то обряды, посвященные предкам. В специальных местах для жертвоприношений размещали убитых лошадей, коров, баранов, разводили погребальные костры и ставили сосуды с жертвенной пищей.

Гора в «Ригведе» иногда также приобретает одушевленные человеческие черты. За термином «гора» могут стоять такие понятия, как «сочленение», «сустав» (обратим внимание: слово «Аркаим» переводится как «хребет», «основа», «спина» (якобы, тюркское), «отрезок времени». Индра раскалывает гору на куски – «по суставам» (Елизаренкова, 1999. С. 185).

Как уже отмечалось, при описании внутреннего содержания горы могут упоминаться названия частей человеческого тела, вводятся различные анатомические обозначения, например, «нижняя часть живота». К горе, как и к кургану, свозятся жертвоприношения: «О Индра-и-Парвата, на высокой колеснице привезите ценные жертвенные подкрепления…» (Ригведа. Мандала III; 53,1).

Обращения к горе можно напрямую соотнести с возможными обращениями-просьбами древнего человека к погребальному холму: «Да будут горы (благожелательны) к укоренению нашего потомства!», «Да помогут мне твердые горы», «Способность видеть (пусть даст) нам так же Парвата (гора)».

В заключение отметим, что образ горы в «Стране городов» имеет большую смысловую нагрузку. Как и в древних текстах, этот образ в обрядовых вариантах восходит к самым глубинным мировоззренческим пластам, неким архетипам, которые определяли всю материальную и духовную жизнь древнего человека, создавали устойчивые координаты культурного и природного ландшафта.

Недавние скептические оценки о возможности некоторого совмещения древних текстов с данными археологии Южного Зауралья сегодня утрачивают свой смысл. Это становится особенно очевидным по мере углубления изученности поселенческих и погребальных комплексов синташтинско-аркаимской культуры.

Вероятно, рубеж III–II тыс. до н.э. был временем завершения оформления всей системы мифологических представлений и утверждения всех ее ключевых понятий. Люди Аркаима и Синташты буквально помещают себя во весь «объем» индоевропейской мифологии. Это касается и «развития» планировочных решений укрепленных центров и соотношения мужского и женского начал, противопоставлений лево–право, верх–низ, и многого другого.

В задачу настоящей статьи не входит освещение этой темы. Однако еще раз отметим, что южноуральская археология может служить некоторым критерием для реконструкции мифологических сюжетов, обрядов и культов.

Очень важно соотнесение археологических и лингвистических данных. Даже в небольшом, приведенном выше сюжете об Индре читатель наверняка ощутил многоплановость языка «Ригведы». Переводить такие тексты на современный язык чрезвычайно трудно. Можно привести сотни примеров, подтверждающих многозначность слов. Например, слово «вриджана» в разных падежных формах встречается в «Ригведе» более пятидесяти раз – в поздних мандалах, но особенно часто в мандалах ранних. Это слово можно переводить по-разному: «огороженное место», «жилище», «несколько жилищ», «загон для скота», «все люди, живущие в данном месте», «армия» или «сражение». Можно трактовать слово «вриджана» и в значении «деревня» (Шарма, 1987. С. 61).

Большое количество слов в «Ригведе» обозначает различные родовые объединения: «джана», «виш», «гана», «грама», «гриха» и т.д. (Шарма, 1987. С. 84). Более десяти слов передают понятие «дом», пять слов – понятие «гора–скала–камень» (Елизаренкова, 1999. С. 19, 170).

Многозначность слов в «Ригведе» осложняется тем, что в поэтических текстах широко используется метафорическое и символическое употребление слов. И все же можно не сомневаться, что за каждым словом стоит какой-то конкретный, только ему присущий в данном контексте повествования смысл. Как уяснить этот смысл, как адекватно перевести слово, чтобы понять характер поселения индоариев, уровень общественного развития, или просто представить себе их жилище?

Открытие Аркаима и Синташты позволяет конкретизировать эти поиски (Стеблин-Каменский, 1995. С. 166–167; Иванов, 1999. С. 45–47; Елизаренкова, 1999. С. 226–228.

Следующая яркая страница в изучении текстов «Ригведы» и «Авесты», а также материальной и духовной истории древнейших индоиранских племен в их языковом и историко-культурном арийском единстве, лежит на стыке языкознания и археологии. Это будет увлекательная страница. Она уже сейчас завораживает своими возможностями, где взаимопересекаются жесткие археологические артефакты с живым языком божественных гимнов, восходящих еще к общеиндоевропейскому прошлому.

Литература

 Баюн Л.С., 1988. Древняя Европа и индоевропейская проблема // История Европы. Т.1. Древняя Европа. М.

Генинг В.Ф., Зданович Г.Б., Генинг В.В., 1992. Синташта. Археологические памятники арийских племен Урало-Казахстанских степей. Челябинск.

Голан А., 1994. Миф и символ. М.

Елизаренкова Т.Я., 1999. Слова и вещи в Ригведе. М.

Иванов Вяч. Вс., 1999. К вопросу о возможной лингвистической интерпретации открытия Аркаима и Синташты // Комплексные общества Центральной Евразии в III–I тыс. до н.э. Челябинск-Аркаим.

Маковецкий М.М., 1996. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках. Образ мира и миры образов. М.

Мерперт Н.Я., 1974. Древнейшие скотоводы Волжско-Уральского междуречья. М.

Стеблин-Каменский И.М., 1995. Арийско-уральские связи мифа об Йиме // Россия и Восток: проблемы взаимодействия. Материалы конференции. Часть V, книга 1. Челябинск.

Шарма Р.Ш., 1987. Древнеиндийское общество. М.