Бесспорно, что территория лесостепного Зауралья, начиная с момента его освоения человеком, в силу природно-географических, прежде всего ландшафтных факторов, являлась контактной зоной различных этнокультурных социумов. Наличие развитой речной сети как основного вида коммуникаций древности (рек Тобол, Исеть, Миасс и их многочисленных протоков) уже с эпохи каменного века способствовало миграционным движениям и межэтническим контактам самого разного характера
Русская колонизация Западной Сибири в XVII–XIX вв. при всей неповторимости и многогранности этого процесса в исторической ретроспективе является, по сути, только значительным отрезком в очень сложной мозаике миграционных процессов, протекавших в данном ареале. Русские поселения возникали на издавна освоенных человеком территориях, в условиях существования аборигенного населения – угорских народов и татар, которые, с точки зрения русскоязычных пришельцев, считались местными жителями, а также перманентно развивающегося фактора давления кочевых и полукочевых народов (калмыков, башкир, киргиз-кайсаков).
Неизбежные при этом межэтнические контакты, какие бы формы они ни носили (мирные, основанные на симбиозе различных социально-экономических структур или культурной ассимиляции отсталых народов; военные – в виде открытых конфликтов или латентных форм противостояния в ожидании таковых), неизбежно должны были порождать феномен так называемой этнической маргинализации, то есть появления прослойки индивидов, потерявших устойчивую связь с имеющимися в данном хронологическом и локальном континиуме этническими образованиями. К сожалению, изучению этого феномена наша историческая наука пока не уделила достаточного внимания. Пожалуй, впервые обозначенная проблема была поднята в работах молодого ученого М. Ершова на материалах зауральских городов XVIII – начала XX вв. (Ершов М.Ф., 1994. С. 113–114; 1996. С. 44–46; 2003. С. 131–138; 2006. С. 188–204). Однако уровень разработки экспликации категории «маргинализация» в современном обществознании позволяет более глубоко изучить процессы этнических взаимодействий на Урале и в Западной Сибири, связанные с русской колонизацией этих территорий.
Вместе с тем, для избежания размывания семантики термина и, как следствия, неизбежной категориальной неразберихи хотелось бы отметить ряд особенностей этнической маргинализации, присущей в указанный период Западной Сибири в целом и Южному Зауралью – в частности.
Во-первых, этническая маргинализация части аборигенного населения не была связана с появлением русских колонистов. Значительная прослойка маргиналов такого типа имелась в тюрко-угорской среде. Учесть данный фактор во всем его объеме при скудности и лапидарности письменных источников, как нам представляется, чрезвычайно трудно. Однако сложность этнополитической ситуации в Западной Сибири накануне и в начале ее освоения русскими неоднократно подчеркивалась исследователями (Меньшиков В.В., Маслюженко Д.Н., 2005. С. 62–65).
Во-вторых, освоение русскими Северного Приуралья и Урала, а затем Зауралья, происходило в условиях перманентных военных конфликтов со степняками, что приводит ряд современных серьезных исследователей русской колонизации Западной Сибири к выводу о том, что «ожесточенный характер столкновений русских с кучумовичами, башкирами, калмыками, казахами, их длительность дают возможность говорить о возможности использования термина «завоевание» применительно к колонизации Зауралья» (Меньшиков В.В., 2004. С. 175). Сам характер вооруженных конфликтов, происходивших в форме набегов кочевников на русские поселения с целью захвата скота и пленных, заставляет высказать предположение о наличии маргинальных групп русскоязычного населения в местной среде.
Размах и масштабы охоты за говорящей добычей подтверждаются многочисленными факторами. Далматовский монастырь неоднократно подвергался осаде. В 1651 г. кочевники сожгли часовню, убили трех монахов, семнадцать монастырских служащих, а некоторых увели в неволю (Плотников Г.С., 1906. С. 9, 19). В 1662 г. кучумовичи «жен и детей в плен поймали» (Кондрашенков А.А., 1966. С. 89–90). В 1707 г. башкиры из деревни Ключи увели в плен десять мужчин и пять женщин, а в 1737 г. в ходе очередного восстания кочевники ограбили деревни Анчугово и Ложечный бор, захватив двух мужчин и двух женщин (Хлызова Т.В., 1999. С. 20–22). В вотчине Усть-Уйской Далматовского монастыря киргиз-кайсаками на рыболовных промыслах были пленены в 1701 г. один монах и девять рыболовов, в 1704 г. – девять рыбаков, в 1741 г. – один работник и два человека пропали без вести и т.д. (Плотников Г.С., 1906. С. 91). В 1691 г. степняки разграбили и сожгли Царево Городище, двести человек были уведены в плен (Васильева А.М. и др., 2002. С. 5). В августе капитан В. Томилов в рапорте докладывал, что прибежавшие из степи под слободу Царево Городище и слободу Смолино воровские люди в полон взяли трех человек русских (Меньшиков В.В., 1997. С. 163) . А.М. Васильева, описывая ужасы пленения и ссылаясь на записки сосланного Павлом I в Курган Августа Коцебу, отмечает: «Курганцы с ужасом вспоминали то время, когда не смели выходить гулять за город, не подвергая себя опасности быть пойману “киргизами”» (Васильева А.М., 1997. С. 30–31).
Вероятнее всего большинство русских рабов, попавших в плен, отправлялось на невольничьи рынки Средней Азии благодаря посреднической деятельности бухарских купцов. Однако какая-то их часть (прежде всего женщины, девушки, дети) на какое-то время или навсегда могла оседать в кибитках мурз и тайши в качестве прислуги, наложниц и т.д. Естественно, эта категория населения, как и их потомки, являлась группой носителей этнического маргинализма.
В-третьих, в составе русских переселенцев на протяжении XVI–XIX вв. было большое количество этнических маргиналов, причисляемых к русскоязычному населению и являвшихся, на самом деле, «своими среди чужих», поскольку своим происхождением они не были связаны с великороссами. Известная исследовательница Т.С. Мамсик на основе данных ономастики указывает на большую роль коми-зырян в формировании колонизационного потока в Среднее Приобье в XVII в. (Мамсик Т.С., 2004. С. 35–37). Очень показателен в этом отношении пример старца Далмата (в миру Дмитрия Ивановича Мокринского), основателя Далматовского Успенского монастыря – первого русского поселения в Южном Зауралье (Меньшиков В.В., 1995. С. 116). Свое происхождение «русский первопроходец» вел от «служилой литвы» (его отец был выходцем из польско-литовских земель, вероятно, попавшим в плен в ходе Ливонской войны или в начале Смуты) и местной татарской знати (мать – новообращенная татарка из знатного татарского рода Илигея Магметова) (Плотников Г.С., 1906. С. 4, 14; Пашков А.А., 1997. С. 21).
В-четвертых, формирование устойчивого русского населения из числа потомков колонистов первой волны привело к складыванию местных форм, отличающихся специфическим этнокультурным своеобразием. Последующие волны русского колонизационного потока воспринимались старожилами, получившими собственные локальные самоназвания («чалдоны», «кержаки»), уже как нечто отличное. Вновь прибывшие не были иногородцами (которые за период длительного сосуществования воспринимались как данная обыденность), но и не принадлежали к кругу «коренных сибиряков». Эта ситуация ставила новых поселенцев в положение «чужих среди своих», что дает нам полное право отнести их к одной из групп этнических маргиналов. Оценивая данную ситуацию, сибирский ученый М.В. Шиловский доказывает, что «массовые переселения на рубеже XIX–XX вв. породили ситуацию фронтира и своеобразного противостояния прежде всего между старожилами и новоселами», так как «сибиряк считает себя русским, а на русского поселенца смотрит, как на совершенно чуждого ему человека и сомневается в его русской народности» (Шиловский М.В., 2004. С. 67–68).
В-пятых, следует помнить, что вопрос о принадлежности к этнической группе в данный период решался в основном на базе конфессиональной принадлежности. Крещеные «кыргызы» получали русские имена, и выделить в письменных источниках их как этнических маргиналов достаточно сложно. Раскол в русской православной церкви также отразился на этнической самоидентификации русскоязычного населения. Кержаки, являясь старообрядцами, противопоставляли себя остальному русскому населению и искусственно от него изолировались (Савицкая О.Н., 1998. С. 305).
В-шестых, процессы этнической маргинализации уже с самого начала русской колонизации Сибири находились под неусыпным контролем государства и церкви. Нормы канонического права запрещали брачные отношения с «нехристями», поэтому вступлению в брак с колонистом предшествовало обращение будущей супруги в лоно православной церкви. В качестве примера можно напомнить судьбу матери старца Далмата – крещеной татарки. Церковь крайне отрицательно относилась к проявлениям полигамии в среде русских поселенцев. Г.В. Миллер отмечал, что «многоженство было распространенным пороком в Сибири, оно не только удовлетворяло похоти зажиточных казаков, но льстило их самолюбию, так как, по татарскому обычаю, повелевавший многими женами и наложницами приобретал тем самым бóльший почет» (Миллер Г.Ф., 1941. С. 72). Эту информацию подтверждает И.В. Щеглов, утверждающий, что «разъезжая для сбора ясака по инородческим улусам, воеводы, казаки, стрельцы и разные служивые люди отнимали силой жен, детей и работников; особенно же был развит захват женского пола – для женитьбы, простого сожительства или же обращения в прислугу» (Щеглов И.В., 1993. С. 288. См. 81). Поэтому, по словам Миллера, «архиепископ обвинял казаков в том, что они во время поездок смешивались с татарскими, калмыцкими, остяцкими, вогульскими женщинами и приживали с ними детей» (Миллер Г.Ф., 1941. С. 73).
В дальнейшем государство использовало конфессиональный фактор как инструмент закрепления части аборигенного населения в системе сословного строения российского общества. Эта политика выражалась в различных формах: от насильственного крещения плененных и купленных «азиат» и всяческого поощрения добровольного перехода в «греческую веру» инородцев до перевода крещеных башкир, калмыков и киргиз-кайсаков, находящихся в личной зависимости, в крестьянское и мещанское состояние. В 1826 г. Указом № 409 царское правительство даровало «иноверцам магометанского толку или языческого закона, принимающим святое крещение, выгоды»: трехлетнею льготу от платежа всех податей, освобождение от личной рекрутской повинности и пр. (Щеглов И.В., 1993. С. 287). Указами 1808, 1822 и 1826 гг. регламентировался отпуск дворовых крещеных инородцев на волю, при этом правительство назначило компенсацию в размере 150 рублей за каждого отпущенника (Там же. С. 228–229).
Наконец, для понимания роли маргинальных слоев следует учесть их удельный вес и роль в среде русского общества. Крещеные аборигены, метисные потомки межэтнических браков, ссыльные, представители царской администрации и военные, имеющие иноземное происхождение, – перечень этих групп не является исчерпывающим. Представители всех категорий этнических маргиналов в силу присущих их менталитету космополитических черт играли огромную роль как при продвижении русских в Сибирь, так и при освоении колонизуемых территорий. Они быстрее адаптировались в незнакомой среде, часто составляли ядро инициаторов освоения новых земель. В системе управления колонизуемых территорий этномаргиналы играли далеко не последнюю роль на протяжении всей истории русской колонизации Сибири. Как наиболее динамичной этнический элемент зауральского общества, они внесли неоценимый вклад в развитие культуры и экономики края.
Д.И. Смирнов Шадринский государственный педагогический институт, Шадринск | Материалы конференции. Этнография