Потомки энеолитического населения Южного Зауралья, судя по орнаментации глиняной посуды и сходству в материальной и духовной культуре, вошли как компонент при сложении ряда культур на территории Урало-Поволжья в бронзовом веке (Матюшин Г.Н., 1982. С. 297). По мнению Е.Е. Кузьминой, раннеандроновские памятники сформировались под влиянием полтавкинской, позже катакомбной, культур, от которых были восприняты «культ коня и обычай его жертвоприношения, двухколесные повозки и обычай погребения средств транспорта, обряд захоронения под курганом, технология и типы керамики и весь хозяйственно-культурный тип степного скотоводства... Другим компонентом была лесостепная абашевская культура, от которой восприняты культ и жертвоприношение коня, некоторые типы погребального обряда и керамики, а также технология и многие типы металлических изделий» (Кузьмина Е.Е., 2001. С. 127). О наличии местного компонента в срубно-алакульской среде на территории Южного Урала свидетельствует каменная индустрия поселения Таналык, особенности которой говорят о традициях, уходящих своими корнями в южно-уральский энеолит (Гарустович Г.Н., Котов В.Г., 2006).
Для понимания этнокультурной преемственности населения Южного Урала с древности до этнографической современности большое значение имеет мифология предков башкир, сохранившаяся в башкирском фольклоре. Древнейшим и наиболее значимым мифологическим источником является башкирский эпос «Урал-батыр». Архаичность мифологической составляющей эпоса, а также ее связь с палеолитическими святилищами в пещере Шульган-таш (Каповой) и Игнатиевской (Ямазы-таш), говорят о глубокой древности мифов о культурном герое Урале и его брате Шульгане. Вероятно ли сохранение мифологических текстов такой древности?
Все это возможно лишь при наличии непрерывной этнокультурной преемственности от конца эпохи оледенения вплоть до этнографической современности. Это значит, что на Южном Урале всегда должна была сохраняться достаточно многочисленная группа людей – носителей космогонических мифов, преданий, легенд, сказок и эпических произведений, от которых пришельцы могли бы перенять их вместе с почитанием местных святынь и мировоззрением в целом. О том, что подобные потрясения на Южном Урале происходили неоднократно, свидетельствует археология. Вместе с тем, начиная с эпохи верхнего палеолита, можно проследить преемственность в материальной культуре от палеолитических памятников так называемой «среднеуральской» линии развития к памятникам прикамского и приуральского мезолита (Мельничук А.Ф., Павлов П.Ю., 1987; Котов В.Г., 2004). Этот этап соответствует выделению уральской языковой семьи из ностратической группы языков, существовавшей, предположительно, в эпоху верхнего палеолита (Старостин С.А., 1990. С. 56). Мезолитические культуры Южного Урала переходят в неолитические, причем последние сохраняют многие технические традиции предшествующего этапа (Матюшин Г.Н., 1976. С. 287; Крижевская Л.Я., 1968. С. 113; 1990. С. 134–137). В мезолите – раннем неолите произошло выделение финно-угорских языков из уральской языковой общности (Матюшин Г.Н., 1976. С. 284). На рубеже мезолита и неолита в VI тыс. до н.э. на территории Южного Урала была приручена, наряду с другими животными, лошадь (Наумов И.Н., 2003. С. 83), которая сохранилась с плейстоцена только здесь и на Алтае (Верещагин Н.К., Барышников Г.Ф., 1980). Эти племена спустя тысячу лет привнесли коневодство и почитание лошади в культуры восточно-европейских этносов эпохи неолита. Классическим памятником этой эпохи является Варфоломеевская стоянка на Нижней Волге, на которой были найдены многочисленные амулеты из костей лошади, изображения лошади, в том числе фигурка лошади с изображением узды (Юдин А.И., 2003. Рис. 8, 2–4). В последующее, энеолитическое время в результате миграций и культурных заимствований коневодство и почитание лошади широко распространилось у степного населения на территории урало-поволжского региона (Наумов И.Н., 2003), о чем свидетельствуют многочисленные находки изображения лошадей (Кузьмина Е.Е., 2001. С. 124). Зауральское население Южного и Среднего Урала с эпохи верхнего палеолита до III тыс. до н.э. сохраняло этнокультурное единство и преемственность в своем развитии, т.е. являлось автохтонным, что выделяет эту зону на фоне других сопредельных регионов (Мосин В.С., 2005. С. 48).
Присутствие в мезо-энеолите Зауралья следов влияния материальной культуры южного населения (Средняя и Передняя Азия) свидетельствует в пользу тесного этнокультурного взаимодействия этих регионов, причем истоки его необходимо искать еще в финальном палеолите (стоянка Шикаевка 2 в Западной Сибири с древнейшими геометрическими микролитами) (Мосин В.С., 2005. С. 49–50). Это хорошо увязывается с реконструируемой нами мифологической основой эпоса «Урал-батыр», которая соединяет в себе космогонические мифы уральских народов и акватический миф древних индоевропейцев и народов Передней Азии. Тем более что сложение и бытование мифологического цикла об Урал-батыре и мифологического эпоса в дальнейшем могло произойти только на территории Южного Урала, где и расположены основные географические объекты, описанные в тексте эпического сказания и многочисленных преданий. Не случайно здесь расположены древнейшие пещерные палеолитические святилища (Шульган-Таш (Каповая), Игнатиевская (Ямазы-Таш), Серпиевская 2, Заповедная). В мезолите–энеолите на этой территории возникли многочисленные святилища и культовые места с писаницами, являющиеся проявлением этой древнейшей традиции почитания гор и пещер (Петрин В.Т., 1992; Культовые памятники…; Котов В.Г., 2001).
Потомки энеолитического населения Южного Зауралья, судя по орнаментации глиняной посуды и сходству в материальной и духовной культуре, вошли как компонент при сложении ряда культур на территории Урало-Поволжья в бронзовом веке (Матюшин Г.Н., 1982. С. 297). По мнению Е.Е. Кузьминой, раннеандроновские памятники сформировались под влиянием полтавкинской, позже катакомбной, культур, от которых были восприняты «культ коня и обычай его жертвоприношения, двухколесные повозки и обычай погребения средств транспорта, обряд захоронения под курганом, технология и типы керамики и весь хозяйственно-культурный тип степного скотоводства... Другим компонентом была лесостепная абашевская культура, от которой восприняты культ и жертвоприношение коня, некоторые типы погребального обряда и керамики, а также технология и многие типы металлических изделий» (Кузьмина Е.Е., 2001. С. 127). О наличии местного компонента в срубно-алакульской среде на территории Южного Урала свидетельствует каменная индустрия поселения Таналык, особенности которой говорят о традициях, уходящих своими корнями в южно-уральский энеолит (Гарустович Г.Н., Котов В.Г., 2006).
Среди культур финальной бронзы андроновской историко-культурной общности для нас интересна межовская культура, которая считается праугорской (Обыденнов М.Ф., 1997. С. 148–150). В горно-лесной зоне она смешалась с пришлым раннеананьинским и курмантауским населением в начале раннего железного века (VII–VI вв. до н.э.) и была поглощена последними. К середине I тыс. до н.э. относится проникновение в горную зону Южного Урала иткульско-гамаюнского населения, с которыми произошло смешение курмантауского населения (Гарустович Г.Н., Савельев Н.С., 2004. С. 113–114). Важно, что взаимодействовали, очевидно, близко родственные по языку и культуре племена, поскольку курмантауское население в горах самоизолировалось от кочевого степного (индоиранского) населения. При этом оно сохраняло в течение длительного времени реликтовые формы хозяйства (скотоводство с большой ролью охоты) и архаические черты в материальной культуре (большая роль каменных орудий при развитой металлургии бронзы) (Гарустович Г.Н., Савельев Н.С., 2004. С. 113–114; Морозов Ю.А., 2003; 2004; Овсянников В.В., 2003). Данный факт указывает на то, что горно-лесная зона Южного Урала являлась своеобразным убежищем местного уралоязычного населения в эпохи этнических потрясений и здесь имелись достаточно благоприятные условия для выживания в течение длительного времени для самоизолированных реликтовых этносов (Давыдова Г.М., 1992. С. 11; Савельев Н.С., 2003; Гарустович Г.Н., Савельев Н.С., 2004. С. 117). В результате процесс взаимодействия и ассимиляции приобретал более спокойные формы, создавая условия для ретрансляции в новую среду основного массива духовной и материальной культуры, особенно того комплекса, что был связан с местными географическими реалиями. Одним из важнейших моментов этого комплекса являлся мировоззренческий блок, связанный с почитанием местных святынь (гор, пещер, рек, родников, урочищ и др.). Например, появившееся в горах вслед за курмантаусцами кара-абызское население во второй половине I тыс. до н.э. переняло почитание пещер у местного населения, о чем свидетельствуют многочисленные приношения в пещере Байслан-Таш (Акбутинской) (Морозов Ю.А., Котов В.Г., 2002).
Кара-абызская культура сложилась на основе позднеананьинских племен (древних финно-угров) и гафурийцев – пришлого, зауральского населения, предположительно, древних угров (Пшеничнюк А.Х., 1973. С. 232). Кара-абызцы вошли как основной компонент в пьяноборский этнос, который возник в нижнем течении реки Белая также на позднеананьиской основе (Агеев Б.Б., 1992. С. 102, 104–106; Генинг В.Ф., 1970. С. 170–174). В IV в. н.э. часть пьяноборского населения, наряду с потомками кара-абызцев, послужили основой мазунинской культуры (IV–V вв.), распространившейся на территории современных Удмуртии и Башкортостана (ранние комплексы Бирского, Ангасякского и др. могильников) (Агеев Б.Б., 1992. С. 208). В V в. изменения в культуре мазунинского населения привели к сложению бахмутинской культуры на территории нижнего течения реки Белая (Генинг В.Ф., 1972). Данная культура наследует финно-угорские традиции своих предшественников, при этом угорская составляющая в ней выражена больше (Мажитов Н.А., 1968. С. 79–80). Н.А. Мажитов подчеркивает тот факт, что бахмутинское население было смешанным, так как в него, наряду с турбаслинцами, влились группы племен «южного» происхождения (Мажитов Н.А., 1968. С. 71–72).
Исследованиями антропологов и, прежде всего, ведущего башкирского антрополога Р.М. Юсупова было установлено, что «расогенетические корни антропологического типа современных башкир восходят к древнему населению края эпохи раннего железа, к антропологическим пластам финно-угорского населения пьяноборской, затем бахмутинской культур лесной полосы и расовому типу древних индоевропейцев лесостепной и степной зон Башкортостана». На рубеже новой эры на севере Башкортостана в лесной зоне расселялись представители «различных вариантов уральской расы с примесью европеоидных антропологических типов южного происхождения», причем древнейший уральский компонент «сохраняется у современных северо-западных и северо-восточных башкир». У лесостепного и степного населения на протяжении всего раннего железного века «доминировал европеоидный тип южного и юго-восточного происхождения, характерный для савроматов и сарматов» (Юсупов Р.М., 2002. С. 44).
Время V–VII вв. явилось рубежом для населения Южного Прикамья и Южного Предуралья, отделив эпоху относительно спокойного процесса этногенеза и эпоху этнических смешений. В условиях больших миграций и частых военных столкновений произошло разрушение представлений о единстве на основе кровного родства, что привело к объединению населения по территориальному принципу и вызреванию институтов раннеклассовых обществ и государственности (Генинг В.Ф., 1974. С. 28). Дальнейшие этнические изменения в урало-поволжском регионе проходили уже в условиях складывающейся ранней государственности под эгидой тюркского (булгарского) этноса, принявшего в начале X в. мусульманскую религию (Казаков Е.П., 1985). Проникновение на рубеже VI–VII вв. зауральского кочевого населения – носителей кушнаренковской, а затем в VIII в. караякуповской культуры – еще более усложнило этническую мозаику на территории Южного Приуралья и Прикамья. Носители караякуповской культуры, по мнению Р.М. Юсупова, сыграли решающую роль в формировании антропологического типа степного и лесостепного населения Южного Урала, что привело к стабилизации и, в последующем, к нивелировке расовых типов в регионе (Юсупов Р.М., 2002. С. 44). У исследователей нет единого мнения об этнической принадлежности самого многочисленного населения лесостепной зоны в VIII–IX вв. н.э. Одни считают, что пришлое население (кушнаренковцы и караякуповцы) были уральцами: уграми или самодийцами, причем часть их была, возможно, тюркизирована (Гарустович Г.Н., Иванов В.А., 1992. С. 43; Васюткин С.М., 1992; Иванов В.А., 1996; Казаков Е.П., 2006). Н.А. Мажитов предполагал, что кушнаренковцы и караякуповцы – это два этапа одной культуры (караякуповской) и они являются древними башкирами (Мажитов Н.А., 1976). Кроме них на Южный Урал со Среднего Урала и Зауралья проникли угры, оставившие погребения Мрясимовского, Бакальского, Каранаевского, Кушулевского могильников, а также кочевники-тюрки из печенежско-огузского союза племен – ранние башкиры, которым принадлежали Старомусинские, Синеглазовские курганные могильники и ряд других могильников и погребений (Васюткин С.М., 1992. С. 42). С.М. Васюткин подчеркивает, что взаимоотношения потомков бахмутинцев, кушнаренково-караякуповцев с «пришлыми ранними башкирскими племенами были, видимо, преимущественно мирными, о чем свидетельствуют факты захоронения их на одних и тех же кладбищах. Видимо, с приходом раннебашкирских племен произошли лишь незначительные изменения в расселении кушнаренковцев, часть которых была сдвинута в горно-лесные и степные районы Южного Урала, а часть продвинулась на Нижнюю Каму» (Васюткин С.М., 1992. С. 43). Антропологическое исследование кушнаренковских черепов показало, что они не приняли участие в расогенезе башкирского народа. В целом антропологический тип башкир сложился к концу I тыс. н.э., о чем свидетельствуют антроплогические исследования материалов Бекешевских курганов VII–IX вв., черепов кочевого населения северо-восточного Башкортостана IX–XII вв., Бирского могильника и краниологических материалов Сынтыш-Тамакского могильника XIII–XIV вв. (Юсупов Р.М., 2002. С. 43). Факт мирного характера вхождения коренного, уральского населения в новый этнос гарантировал сохранение в новой этнической среде многих духовных представлений и обрядов, особенно, связанных с почитанием местных географических объектов. Сформировавшееся на петрогромской основе население чияликской культуры знаменует сложение на территории Приуралья ранних башкир, которые в XII–XIV вв. испытали новый этнокультурный импульс под влиянием мусульманской религии и кыпчакского этноса (Васюткин С.М., 1992. С. 43; Казаков Е.П., 2006). Часть языческого населения (тюркоязычные остяки), спасаясь от мусульманизации, ушла на север, в бассейн реки Кама и там сопротивлялись принятию ислама до XVIII в. (Пастушенко И.Ю., 2001. С. 108), а часть, судя по сохранению традиционной культуры горным населением (Руденко С.И., 1925. С. 322), – в горы Южного Урала. Фактически только с середины XVIII в. начался решительный отход от языческих традиций на волне роста национального самосознания на основе мусульманской духовности и просветительской идеологии.
Приведенная выше колонка археологических культур, конечно же, не отражает всего многообразия археологических источников, но она показывает возможность непрерывной этнокультурной преемственности на Южном Урале от конца верхнего палеолита до этнографической современности.
В.Г. Котов Институт истории, языка и литературы Уфимского научного центра РАН, Уфа | Материалы конференции. Археология