Впервые я оказался в степи в возрасте десяти лет – родители взяли нас с братом в археологическую экспедицию к Николаю Борисовичу Виноградову. До сих пор помню те запахи июльской степи. Мы выбрались из кузова грузовика в пойме реки, все вокруг было расцвечено небольшими цветами – и запахи этих цветов, полыни и солнца плыли над степь густейшим потоком. В тот месяц стояла жара, тонкая взвесь земли висела над раскопом. Копали оборонительный ров и основание крепостной стены городища эпохи бронзы. Иногда налетали бешенные степные ливни. А в последнюю ночь перед снятием лагеря никто не спал. Дул сильнейший ветер, он рвал огонь с больших бревен, лежавших в костре, и стелил его далеко по земле. Со всех сторон горизонта полыхали зарницы, было холодно и тревожно. Это была степная жизнь, одухотворенная исследованиями древности. И я полюбил эту жизнь и нашу степь.
С тех пор прошло больше двадцати лет. Каждое лето я уезжал в степи. Потом начал уезжать еще и весной, и осенью, а последние годы живу в ней по большей части и зимой – в небольшом домике на научной базе Аркаим. Я жил и работал в зауральской, алтайской, монгольской степи. Участвовал в археологических раскопках и разведках, потом – руководил ими, сейчас занимаюсь, главным образом, культурологическими исследованиями и принимаю участие в работах по биологии и исторической экологии. Я очень хорошо знаю, как в степи бывает нелегко – от жары, от холода, от дождей; как в ней бывает попросту страшно. Но это никогда не мешало мне любить степь – такой, какая она есть.
Степь многонациональна. За годы экспедиционных исследований мне приходилось общаться и работать с людьми из разных степных народов – алтайцами, башкирами, казахами, монголами, русскими, татарами, украинцами. Среди них были пастухи, трактористы, шофера, милиционеры, руководители разного ранга, ученые, религиозные деятели. На большинство из них степь наложила свой мощный отпечаток – в характере, взгляде на жизнь, способе общения с другими людьми. Я абсолютно убежден в существовании комплиментарности, подсознательной взаимной симпатии между людьми степных народов. При всех проблемах и сложностях межэтнических отношений, есть то начало, которое всех нас формирует и объединяет. И это начало – степь.
Духовная жизнь человека на протяжении тысячелетий была неразрывно связана с теми природными системами, в которых он жил. Он изначально воспринимал природные процессы как проявления сознательной жизни окружающих его сил и стихий, и у него формировалась определенная система их понимания, почитания и общения с ними. Поэтому в культурах, развивавшихся в каждой природной системе, складывалась своя духовная традиция, – так происходило и в степи.
Исследования древних и современных культур степной Евразии привели меня к выводу о том, что во всех них содержится единый духовный опыт общения человека со степью. Он присутствует в реконструируемых нами культах каменного и бронзового веков, в скифо-сарматской мифоритуальной практике, в тюркском и монгольском тенгрианстве, в народных верованиях, сохранившихся в условиях распространения в степи мировых религий и последующего государственного насаждения атеизма. Этот опыт формирует в степи общее духовное пространство. С течением времени оно угасало, возрождалось, искажалось, сознательно подавлялось, – но оно проявляется сих пор. Проявляется в стихах, художественных образах, обычаях, смысл которых зачастую уже утерян, в чувствах и эмоциях степных людей.
И в основе культурной традиции степных народов лежит восприятие природных сил и стихий как живых и священных начал, с которыми человек может вступать в сознательное общение – в том числе посредством ритуальной деятельности.
Культуры степных народов на протяжении тысячелетий формируются и развивается на основе этого мировосприятия. На протяжении тысячелетий они поддерживали эмоционально насыщенную жизнь человека в окружающем мире; и обеспечивала формирование малоконфликтных моделей природопользование, при которых хозяйственно-бытовая деятельность человека встраивалась в степные экосистемы, а не разрушала их.
В современной литературе эти древние представления обыкновенно именуются “анимизмом”, понимая под ним персонификацию природных явлений и объектов, наделение их собственной волей. Однако этот термин не удачен. В традиционном мировосприятии природное явление или объект не наделялись внешним по отношению к ним духом, а сами по себе воспринимались как живые, действующие в соответствии со своей волей, побуждениями и т.п. Дух был внутренне присущ природному объекту. Не происходило противопоставления материальной и духовной стороны природных объектов и явлений. Просто все то, что естественные науки рассматривает как физико-химические, механические и т.п. процессы, происходящие в природном объекте, воспринимается как жизненные процессы данного объекта, выражающие его осознанную волю. Все явления мира воспринимаются как феноменальная сторона его живой и священной сущности.
Урбанизированное, городское общество, ориентированное на взаимодействие человека с искусственными системами, формирует культурную модель восприятия всего мира как совокупности условий существования. Эти условия проявляются в соответствии с некоторыми закономерностями, однако не обладают, естественно, собственной волей и сознанием. В этом коренится принципиальная разница в восприятии мира между человеком традиционной культуры и современным городским жителем.
Традиционный ритуал является выражением человеческой потребности к установлению взаимосвязи с миром, воспринимаемом как целостность живых и священных сущностей. Формирующийся на основе традиционного мировосприятия, ритуал реализует стремление к общению человека с мировыми стихиями. Он расширяет сферу человеческого общения за пределы общества, становясь средством общения с миром.
При этом первоначальный ритуал является прямым, непосредственным откликом на эмоционально яркое восприятие мира. Формализация ритуала – явление стадиально более позднее, связанное с формализацией всех социальных структур и практик на этапе распада традиционной культуры. Стабилизация формы связана с постепенной утратой содержания. По мере того, как рвутся тысячи нитей, связывавшие человека с природным миром и он оказывается все более ориентирован на взаимодействие со вторичными, созданными им самим структурами, формализуется и ритуал. Он начинает выполнять функции внутренней организации усложняющейся жизни человека, но теряет свой первоначальный смысл.
Смысловой центр ритуала составляет жертва. Жертвой является и конь, заколотый на могиле степного воина; и ложка масла, выплеснутая в очаг хозяйкой юрты; и камень, положенный путником на вершину ритуальной пирамидки “обо” на перевале. Во всех случаях человек жертвует в ритуале частицу своего бытия – коня, которого он пас; масло, которое он сбивал; камень, который он искал и нес до “обо”. Это происходит и при жертве некого предмета и при расходовании в ритуальных целях своего времени и сил.
Эта жертва – основа ритуала, поскольку трата самого себя есть необходимое условие любого общения, и чем больше человек отдает в общении, тем богаче он становится. Человек вступает в контакт с миром прежде всего той частью собственного бытия, которую он жертвует миру. Для того, что бы мир обратил внимание на него, он отдает миру частицу самого себя. Точно так же он отдает ее в благодарность, когда мировые стихии приняли участие в его судьбе. Жертва – это дар, а дарить может лишь тот, кто богат. С ней связан особый эмоциональный подъем – в нем и радость общения с надчеловеческими силами, и радость от собственной полноты – я дарю, значит – способен на это, мое бытие наполнено.
Жертвой является и строительство ритуальных сооружений, посвященных силам и стихиям мира. Их возведение являлось, с одной стороны, условием совершения ритуала и, с другой стороны, его содержанием. При этом архаические святилища существенно отличались от стадиально более поздних алтарей и храмов формализованных религий. Для традиционного ритуала характерно отправление культовой практики вне специально организованного пространства, на открытых местах, связанных с наиболее яркими природными объектами. Воздвигаемые при этом сооружения максимально лаконичны и хорошо вписываются в природную систему ландшафта, выявляя собой воспринимаемую человеком структуру мира и становясь узловыми объектами этой структуры.
Эти места реализации культовой практики были связаны, прежде всего, с ландшафтными объектами окружающего человека мира, который воспринимался как живой, постоянно действующий, наполненный многими смыслами, а отнюдь не только с абстрактными представлениями о структуре мироздания, которые, зачастую, пытается излишне усердно навязать древним народам современная наука. Вообще древний человек в первую очередь воспринимал мир, а не размышлял о нем; и воплощал в ритуале свое восприятие, а не абстрактные схемы.
Ритуальная деятельность человека традиционной культуры не отделена однозначной границей от бытовой деятельности, точно также, как не разграничивалось жестко сакральное и профанное. В определенном смысле вся деятельность являлась ритуальной, поскольку вся она существовала как система взаимодействия человека и мира. Месить глину для изготовления посуды – это ритуал, гнать скот на весенние пастбища – тоже ритуал, а не только средство добыть себе пропитание. Осознавая весь мир как живой и священный, человек вступал с ним в контакт каждым действием.
В ритуале устанавливается связь между малейшим и величайшим в мире. Ибо в наполненном смыслом и жизнью бытии все, и малое и великое, отражается и воплощается друг в друге. Капля крови, упавшая на землю, вызывает бурю, которая сметает войска. Мелькнувшая в небе звезда высвечивает человеческую судьбу. Лисья нора, попавшая под ногу коня, обрывает жизнь на взлете – и в этом тоже реализуется непрерывное общение человека и мира.
И я убежден в том, что мы должны осознать и возродить в современной жизни духовный опыт общения человека со степью. В том числе и потому, что только обратившись к единым духовным основаниям культурной жизни можно начать новую интеграцию степных народов. Современная степь разорвана разными религиозными и псевдорелигиозными социоцентрическими системами. Интеграция и взаимодействие духовно близких народов – единственный способ, позволяющий сегодня противостоять обезличивающему и обессмысливающему процессу глобализации. И она невозможна без возрождения духовной традиции, объединяющей собой народы Великой Степи.
Мы должны обратиться к древним и вечно актуальным формам восприятия и почитания природного мира как живого и священного, потому что только так мы имеем шансы изменить модели природопользования и остановить разрушение биосферы. Остановить сами, пока природа не остановила нас – методами, которые едва ли покажутся кому-то гуманными. Но поведение человека не изменится, пока не изменится потребительское отношение к миру, пока не возродится традиционное мировосприятие, основанное на духовном опыте.
Актуализация духовной традиции степных народов требует глубоких научных исследований многотысячелетней истории развития степных народов. К сожалению, наши знания о духовной культуре населения Евразийской степи разных эпох весьма неравноценны. Лучше всего документированы источниками последние 200-300 лет. Однако именно в этот период традиционные степные верования вытеснялись из культурной практики и замещались привнесенными в степь религиозными системами: исламом, православием и буддизмом, и происходило это под жестким давлением государственной власти.
Первые следы пребывания человека в степи относятся к эпохе палеолита. Наиболее древние находки единичны. Но уже для периода верхнего палеолита мы фиксируем многочисленные свидетельства проживания человека на всем пространстве степи, а эпохи мезолита, неолита и энеолита представлены многими тысячами археологических памятников. В большинстве своем это стоянки – остатки мест человеческого проживания, значительно реже горные выработки – места добычи каменного сырья и мастерские – места его переработки. Известны единичные погребения каменного века и некоторые объекты, предположительно интерпретируемые как святилища.
К сожалению, в целом можно констатировать, что духовная культура степного населения эпохи камня до сих пор является для нас запечатанной книгой. Все наши знания о ней крайне гипотетичны. Наличие погребений с многочисленными следами похоронных обрядов свидетельствует о вере в посмертное существование человека. Святилища, расположенные в природных урочищах, на вершинах гор, в пещерах, у родников говорят нам о культах почитания природных ландшафтов и стихий. Немногочисленные известные художественные росписи, ритуальные предметы и геометрические знаки показывают нам, что человек каменного века активно создавал символическую сторону культуры. Однако мировоззрение того времени мы можем только реконструировать, опираясь на знания о более поздних эпохах, которые сохранили для нас не только материальные остатки, но и письменные свидетельства духовной культуры.
Степные культуры эпохи бронзы оставили после себя огромное количество разнообразных памятников, объединяемых современными исследователями в системы археологических культур и культурно-исторических общностей. В число этих памятников входят долговременные и сезонные поселения, укрепленные центры, курганные и грунтовые могильники, мегалитические комплексы и отдельные сооружения, технологические площадки, рудники. В культурных слоях археологических памятников этого времени фиксируются многочисленные следы культовой деятельности; многие артефакты уверенно интерпретируются как ритуальные изделия или несут на себе изображения культовых символов, в том числе включенных в целостные системы геометрических орнаментов. Погребальные комплексы и мегалитические сооружения эпохи бронзы имеют очевидный культовый характер.
Несмотря на обилие разнообразных археологических источников, реконструкция духовной культуры степного населения эпохи бронзы представляет собой сложную задачу с весьма неоднозначными вариантами решениями. Многочисленные следы культовой деятельности могут быть интерпретированы принципиально разными способами в зависимости от избранного исследователем подхода и модели такой интерпретации. Ситуацию усугубляет практически полное отсутствие письменных источников, содержащих в себе непосредственную информацию о степных культурах эпохи бронзы. Поэтому исследователи предпринимают поиски текстов, содержащих в себе хотя бы косвенную информацию об этих культурах.
Наиболее перспективными в этом плане являются ранние произведения сакральной традиции индоарийских и индоиранских народов, в первую очередь Ригведа, Авеста и пересказы несохранившихся частей Авесты – Бундахишн и Ривайят. Представляется вероятным, что о духовной культуре степных народов эпохи бронзы свидетельствуют наиболее древние пласты ведической и зороастрийской традиций.
На рубеже II-I тыс. в степи происходит повсеместный переход к кочевому хозяйству, практиковавшемуся до этого в весьма ограниченных масштабах. Последующий период принято называть эпохой ранних кочевников или ранним железным веком. Кочевники создают в степи новую модель существования человека, активно применяя сезонное чередование районов проживания. При этом для летних пастбищ выбираются хорошо увлажненные степные участки с богатым травостоем, а для зимовок – места с невысоким снежным покровом, позволяющим скоту успешно тебеневать – добывать себе корм из-под снега. Кочевые народы I тыс. до н.э. и начала I тыс. н.э. образуют систему культурного единства, характерную для степного пространства на всем протяжении истории его населения человеком. Скифы, сарматы, саки, массагеты, аорсы, известные нам по письменным источникам того времени, образуют конгломерат народов с чрезвычайно близкой бытовой и духовной культурой.
Большинство отечественных специалистов полагают, что степное население эпохи ранних кочевников говорило на языках иранской группы. Однако многие тюркские историки активно отстаивают точку зрения, в соответствие с которой значительная часть ранних кочевников говорила на тюркских или даже тюрко-монгольских языках. Во всяком случае, на основании имеющихся источников мы можем быть убеждены в ираноязычности лишь западной части скифо-сарматского мира. Лучше документированная эпоха поздних кочевников дает нам достаточно примеров того, насколько пестрым в языковом отношении может быть даже население близкорасположенных степных районов, практически единое в своей материальной и духовной культуре.
Археологическими свидетельствами эпохи ранних кочевников являются, в первую очередь, курганные могильники, а также разнообразные святилища, наскальные рисунки – петроглифы, и т.н. “оленные” камни. Известны немногочисленные следы временных стоянок этого времени, а у границы степи, в районах активного контакта с оседлым населением – крупные селища и даже города (как, например, столица причерноморских скифов Неаполь Скифский). В эту эпоху степное население создает особую форму ритуального искусства, т.н. “звериный стиль”. Изучение многочисленных предметов с изображениями в этом стиле существенно дополняет наши возможности по реконструкции мировоззрения того времени.
Археологические источники эпохи ранних кочевников поддаются достаточно уверенной интерпретации благодаря наличию аутентичных письменных источников, свидетельствующих о духовной культуре степных народов. В первую очередь к их числу принадлежат сочинения древнегреческих и, отчасти, древнеримских историков. Наиболее важным из них для нашей цели является “История” Геродота, четвертая книга которой, “Мельпомена”, специально посвящена описанию скифского общества, его истории, обычаям и ритуалам. Современные исследователи уверены в том, что Геродот лично посетил греческие колонии на северном берегу Черного моря, и общался там не только с греками-колонистами, но и со скифами, и, вероятно, предпринял небольшое путешествие в скифские степи. Он добросовестно собирал информацию, записывая даже то, что не совсем понимал или чему не верил; и этот делает его труд чрезвычайно полезным для наших исследований.
Благодаря наличию письменных источников, эпоха ранних кочевников является первым периодом развития степных народов, духовную культуру которого мы можем реконструировать со значительной долей уверенности. И все же наши знания в этом вопросе не слишком обширны, так как сами источники весьма ограничены и не всегда поддаются однозначной интерпретации.
В I тыс. н.э. происходит стремительное распространение с востока степи тюрко-монгольских народов. Этот процесс начинают хунну. Кочевая империя хунну, сложившаяся в III-II вв. до н.э. в монгольских степях, распадается в конце I в. н.э. в результате внутренних распрей и ударов китайских войск. Начинается масштабная миграция хунну на запад, их расселение и смешение с сарматскими племенами. В IV вв. н.э. волна военных походов хунну (гуннов) потрясает Западную Европу и становится один из завершающих факторов разрушения Западно-Римской империи.
В исторической науке до сих пор не выработано единого мнения по вопросу о лингвистической принадлежности хунну. Большинство исследователей развивают идею о тюркоязычности хунну. Другие обосновывают их монголоязычность. В любом случае не вызывает сомнений принадлежность хунну к алтайской языковой семье. На пространстве Евразийской степи культура хунну представлена, главным образом, погребальными комплексами и немногочисленными святилищами. Наши знания о духовной культуре хунну весьма фрагментарны и опираются, главным образом, на тексты китайских исторических хроник. Сведения западноевропейских авторов, столкнувшихся с гуннами в IV в., настолько тенденциозны (гунны описываются в них как некие полу- люди полу- звери), что едва ли могут рассматриваться как серьезный источник.
В середине VI вв. в степи возникает новое этнокультурное образование – Первый тюркский каганат. Эта империя раскинулась практически на всем пространстве Великой Степи, включив в свой состав территории от Манчжурии на востоке до Азовского моря на западе. Ираноязычные кочевники перенимают язык новых властителей степи, начинается эпоха тюркского владычества. В монгольской степи, в долине Орхона – в сердце степной империи – в этот период сооружаются грандиозные культовые комплексы, посвященные тюркским государственным деятелям. Широкое распространение получает орхоно-енисейское руническое письмо – древнетюркская письменность.
Сохранившиеся рунические тексты являются бесценным историческим источником. Впервые в степной истории перед нами – не описания сторонних наблюдателей, а письменные свидетельства о себе самих степняков. “Небу подобный, Небом рожденный тюркский каган, я нынче сел (на царство). Речь мою полностью выслушайте (вы), идущие за мной…” – так начинается Малая надпись на памятнике в честь полководца Кюль-Тегина, и мы слышим в ней голос древнего степного владыки Бильге-кагана, возродившего каганат.
Сохранившиеся рунические надписи, многочисленные культовые сооружения и свидетельства иностранных, прежде всего – китайских, источников позволяют нам уверенно, достаточно полно и подробно изучить духовную культуру древних тюрок. Знания о мировоззрении и мировосприятии этой эпохи позволяют нам обратиться и к реконструкции более древних пластов степных верований, – потому что культурная традиция степных народов никогда не прерывалась. Менялись языки, названия народов, воздвигались и рушились степные империи, – но население никогда не заменялось полностью, оно входило в состав новых этнических систем и государственных образований. И никогда не прекращалось общение человека и степного мира.
К концу I тыс. н.э. степные каганаты распались. Восточноевропейские степи населяют тюркоязычные племена кыпчаков, именуемых русскими летописями половцами, в предгорьях Урала формируется башкирский этнос. В степную зону в низовья Дона и Днепра начинается активное проникновение славянского населения. В конце XIX в. в исторической науке даже разрабатывалась теория о происхождении славян от поздних скифских племен. Впоследствии она была отвергнута, однако, судя по всему, степные народы действительно приняли активное участие в этногенезе восточных славян. Союзнические отношения, многочисленные династические браки и активное культурнее взаимодействие связывают половцев и древнерусские княжества, несмотря на периодически возникавшие локальные конфликты между ними.
В Центрально-Азиатской степи формируется целый ряд тюркских и монгольских народов, о конкретной лингвистической принадлежности которых до сих пор не всегда есть единое мнение у исследователей: найманы, кераиты, меркиты, татары, монголы и др. Происходят постоянные конфликты между этими народами, в значительной мере инспирированные Китаем, северные провинции которого в XII в. контролируют чжурчжэни. В этих условиях в конце XII в. молодой Темучжин, сын Есугай-багатура начинает объединение народов монгольской степи в единую общественно-государственную систему. В 1206 г. на курултае племен он был провозглашен Чингисханом. Создается Монгольская империя, в период своего расцвета охватившая все пространство Великой Степи и далеко вышедшая за ее пределы.
Наши знания о монгольской духовной культуры до создания империи и времен империи базируются, прежде всего, на комплексе письменных источников. Одно из главных мест в нем занимает “Сокровенное сказание” - первое произведение древнемонгольской литературы, повествующее о жизни Чингисхана с упоминанием истории его рода и краткими сведениями о правлении его сына Угедея. Важными представляются также западноевропейские источники, прежде всего “Путешествие в восточные страны” Г. де Рубрука и “История монгалов” Дж. дель Плано Карпини. Ценность “Книги о разнообразии мира” знаменитого венецианца Марко Поло в этом плане, к сожалению, гораздо ниже. Он выполнял дипломатические миссии при дворе хана Хубилая в то время, когда традиционное мировоззрение и культовая практика в среде монгольской аристократии были вытеснены синкретическими культами на основе буддизма, тибетской религии бон и, в меньшей мере, ислама и несторианского христианства. Он оставил нам интересные описания обычаев кочевых тюрко-монгольских народов однако, к сожалению, совершенно не разобрался в их верованиях, принимая домашние культы за основу религиозной системы.
С источниками этого периода связаны наши основные знания о тенгрианстве – традиционной вере тюркских и монгольских народов. В его основе – почитание Вечного Синего Неба у монголов, и Голубого неба, Крыши Мира, у древних тюрок. Небо (Тенгри) почиталось как священное начало, Отец всего сущего. Небо открывает все пути и на земле, и в жизни, сама судьба есть свободная воля Неба – дзаяча. Вместе с Небом почиталась и священная Земля (Этуген у монголов и Умай у тюрок) – всеобщее женское начало, Мать всего сущего, всё порождающая и принимающая обратно в свое животворное лоно. Все природные ландшафты воспринимались в этой вере как живые и священные, взыскующие человеческого внимания и отвечающие ему.
Распад монгольской империи оказался в значительной мере определен религиозными факторами. В конце XIII – начале XIV вв. монгольская элита под давлением политических факторов принимает исповедание мировых религий – как правило, ислама в западной части империи и буддизма – в восточной. Происходит переориентация векторов культурной и социально-экономической жизни на окружающие оседлые цивилизации и единое пространство степной жизни опять оказывается разорвано борьбой различных политических интересов.
В XIV-XVII вв. завершается сложение современных степных этносов: татар, башкир, казахов, монголов, калмыков, киргизов, южных алтайцев, украинцев. Происходит масштабное расселение по степи русского населения, развивается государственная программа русской колонизации. К XIX в. практически все степные народы входят в состав или в орбиту влияния Российской империи, позднее – Советского Союза. Этот процесс завершается уже в 20-х гг. ХХ в. распространением прямого социально-политического и экономического влияния Советского Союза на Монголию.
Для этого периода характерно активное насаждение в степи привнесенных религиозных систем под прямым давлением государственной власти. Собственно, впервые этим начал заниматься в X в. киевский князь Владимир Святой, насильно обращавший в христианство славянское население южнорусских степей. Ислам принимает третий хан Золотой Орды – Берке, брат Бату (Батыя). Государственное насаждение ислама в качестве единой религии начинается в Золотой Орде в XIV в. ханом Узбеком. С XVI-XVII вв. насильно внедряют буддизм в жизнь своего народа монгольские ханы и нойоны. Особенно усердствуют в этом правители Джунгарии, распространившие прозелитскую деятельность на алтайцев и, согласно народным преданиям, предпринявшие при хане Галдане попытку уничтожить в огне всех алтайских камов (шаманов). В конце XVIII в. политику исламизации казахов проводит русское правительство. Однако в дальнейшем, отказавшись от нее, оно активно поддерживает православные миссии и предпринимает попытки насильственной христианизации степного населения.
С установлением советской власти в степи начинается преследование всех религиозных деятелей и насаждение атеизма и государственной коммунистической идеологии (весьма далекой, заметим, от первоначальной коммунистической доктрины). Следует подчеркнуть, что все эти религиозные и псевдорелигиозные (государственный коммунизм) системы внедрялись в жизнь степных народом под прямым давлением государственной власти, во многих случаях – методами прямого насилия. При этом власть на всех этапах исходила, прежде всего, из своих политических и экономических интересов и меньше всего думала о развитии духовной культуры подвластных ей народов.
На рубеже 1980-х – 1990-х гг. начинается современный этап истории степных народов. Советский Союз распадается, происходит становление национальных государств и государственных образований в составе Российской Федерации. На какое-то время исчезает государственная монополия на идеологию, начинается религиозное возрождение. Однако это возрождение касается, прежде всего, православия, ислама и буддизма, пользующихся определенной государственной поддержкой. В особенно сложном положении оказываются тюркоязычные страны и регионы, в которых за последние несколько сотен лет укрепился ислам. Они подпадают под влияние различных политических сил Ближнего Востока, ориентированных на формирование единого исламского проекта будущего.
В целом современные степные народы находятся в очень сложной социально-культурной, политико-экономической и экологической ситуацией. После распада Советского Союза они оказались отброшены на нижние уровни технологической пирамиды. Агрессивное проникновение потребительской культуры втягивает их в экономические процессы глобальной конкуренции, в которой они имеют весьма мало конкурентных преимуществ. Уничтожение традиционных форм хозяйственной деятельности, прежде всего – кочевого скотоводства, развитие широкомасштабного зернового хозяйства, добывающей промышленности и ресурсоемких форм индустриального производства ставит целый ряд степных регионов на грань экологической катастрофы.
В условиях распадающейся связи с природной реальностью окружающего мира культуры лишаются критериев истины. Любая ложь воспринимается как истина, если она востребована и растиражирована мультимедийными средствами. Человеческое сознание погружается в мир собственных фантазий, кошмаров и абстракций, и отрицает само существование реальности. Обезличенная модель социокультурного взаимодействия разрушает коммуникативные способности человека.
В преодолении этих тенденций принципиально важное значение получает обращение к традиционному духовному опыту степных народов. Это опыт, который чрезвычайно необходим нам сегодня, – когда человечество, увлекшись ростом промышленного производства, тотальными моделями управления и информационной “революцией” теряет чувство реальности и стремительно приближается к глобальной катастрофе.
Исследования древности позволяют нам осознать, что огромное евразийское пространство – это наша земля, в которой лежат наши общие предки. Это они – основатели великих культур современности, и мы отвечаем перед ними за нашу землю и наше будущее.
Исследования по исторической экологии и традиционным моделям природопользования позволяют сделать вывод, что единственное долгосрочно-эффективное степное хозяйство – это комплексное хозяйство с упором на животноводство и очень ограниченными посевными площадями. Животноводство не разрушает степные экосистемы, более того – копытные животные являются важным звеном функционирования степи, без них она гибнет. Только нельзя допускать перевыпас, необходимо очень точно дозировать пастбищную нагрузку в степном ландшафте, как это умели древние и, к сожалению, во многом разучились делать современные животноводы. Масштабная распашка для степи губительна, она подрывает биоразнообразие и устойчивость степных экосистем, и, раньше или позже, ведет к опустыниванию степи.
Традиционный опыт учит нас знать и почитать окружающий мир. Для степных культур этот мир всегда был живым и священным. Течение рек, пляска огня, кружение звезд, вековое спокойствие гор, все это – проявления великой жизни мира. Он учит нас, что каждое действие человека в этом мире должно быть одухотворено, связано со смыслами бытия. Мы отринули это восприятие и начали относиться к природе как к совокупности условий своего существования. Древний человек вступал в общение с природой и хозяйственной деятельностью, и ритуалом. Мы сочли это общение излишним и решили подчинить себе природу забыв, что сам человек – лишь один из небольших элементов ее вечного развития. И если мы не возродим традиционное мировосприятие, то окончательно погубим себя – и физически, и духовно.
Петров Ф.Н.