Наиболее оптимальным представляется выделение в археологических исследованиях двух равнозначных по важности задач и ценности результатов параллельных, но взаимосвязанных направлений: археолого-классификационного, в котором конечной целью является выделение и изучение археологических культур, их вариантов и историко-культурных общностей, и археолого-исторического, в котором конечным результатом может быть получение нового знания по истории древних обществ. Понятийно-терминологический аппарат обоих направлений будет отчасти един, отчасти различен, в зависимости от продвижения исследований от источника к конечной цели.
Понятие «археологическая культура» является базовым в современной археологии. Однако проведенный в конце XX в. анализ исследований, посвященных этому понятию, показал: несмотря на более чем столетнюю историю своего существования, «...что такое археологическая культура – остается неясным» (Клейн Л.С., 1991. С. 153). Основной целью археологии как исторической науки является получение нового знания об исторических процессах прошлого. При таком целеполагании археологическая культура как основа основ неизбежно должна увязываться с конкретным обществом прошлого. В современных исследованиях это большей частью далеко не так. Процедура выделения той или иной археологической культуры почти всегда связана с анализом конкретных остатков материальной культуры – изделий из камня, керамики, жилых и погребальных сооружений, вооружения, произведений искусства и т.д. Археологи пользуются, как правило, стандартной процедурой: раскопки археологических памятников – классификация и описание полученных артефактов – по возможности, получение датировки – поиск аналогов и проведение сравнительных операций с материалами памятников сопредельных территорий – поиск отличительных черт вне своей территории и общих черт внутри – и, как результат проделанной работы, выделение новой археологической культуры. Собственно исторические события остаются за пределами интересов исследователя. Чаще всего археолог объясняет это для себя так: «Вот накопится побольше материалов, тогда можно будет говорить и об истории». Но чаще всего этого не случается, поскольку материалов исследователю всегда недостаточно.
В результате на сегодняшний день для одного исторического времени и одной конкретной территории, например, Урала, Зауралья и Западной Сибири, мы имеем десяток выделенных археологических культур, непонимание исторических процессов и полную девальвацию основного понятия «археологическая культура», поскольку часть различных культур выделена на идентичных материалах, относящихся к жизнедеятельности единого населения прошлого.
Представляется, что из создавшейся ситуации может быть как минимум два выхода (хотя может быть и больше). Поскольку структура археологического исследования предполагает в общем виде два уровня или этапа – источниковедческий (классификационный) и исторический (интерпретационный) [процедура детально разработана у В.Ф. Генинга (Генинг В.Ф., 1989)], то понятие «археологическая культура» необходимо сохранить только для первого источниковедческого уровня и использовать исключительно как классификационное, не пытаясь заложить в него исторического содержания. Тогда для второго этапа нужно будет подобрать терминологию, соответствующую историческим исследованиям и изначально содержащую понятия и термины исторического содержания. Если идти по второму пути с сохранением археологической культуры как базового понятия, то нужно будет подходить к нему, как к системе, включающей в себя общество прошлого, функционировавшее за счет ведения определенной системы хозяйствования с различными вариантами, в определенном вмещающем ландшафте, наиболее приспособленном для такого типа хозяйства, и соответствующей социальной структурой, т.е. рассматривать археологическую культуру, как отражение жизни конкретного общества, адаптированного к окружающей среде в некоторый временной промежуток. При таком варианте придется отказаться от названий уже выделенных археологических культур и часть их или объединить, или, наоборот, разделить. Сегодня археологические культуры выделяются по неким общим признакам, к одному понятию пытаются свести принципиально различные критерии. Например, выделение культур неолита-энеолита лесостепи и леса Северной Евразии проводится по анализу остатков жилищ, каменного инвентаря и керамики, а культуры кочевников раннего железного века степной Евразии выделяются и сравниваются по погребальному обряду, вооружению и предметам украшения. Свести к одному понятию столь разные принципы или очень сложно, или вообще невозможно.
Если рассматривать археологическую культуру как понятие классификационное, то для каждого историко-географического региона нужно создать свое понятие археологической культуры: для неолита-энеолита севера Евразии – одно, для южного населения неолита с производящим хозяйством – другое, для кочевников поздней древности и средневековья – третье и т.д.
Наиболее оптимальным представляется выделение в археологических исследованиях двух равнозначных по важности задач и ценности результатов параллельных, но взаимосвязанных направлений: археолого-классификационного, в котором конечной целью является выделение и изучение археологических культур, их вариантов и историко-культурных общностей, и археолого-исторического, в котором конечным результатом может быть получение нового знания по истории древних обществ. Понятийно-терминологический аппарат обоих направлений будет отчасти един, отчасти различен, в зависимости от продвижения исследований от источника к конечной цели.
В археолого-классификационном направлении сохраняются все понятия и термины, с которыми привыкли работать археологи: от типа до археологической культуры или культурно-исторической общности. Основным понятием здесь остается понятие «археологическая культура».
В археолого-историческом направлении синтезируются данные из археолого-классификационного направления, а также из геологии и всех естественных наук, связанных с археологией, – этнографии, исторической социологии. В этом направлении будут органически сочетаться понятия и термины как археологии, так и других упомянутых выше наук. Основным здесь можно принять понятие «сообщинность» – совокупность общин как первичных социумов, осуществлявших свою жизнедеятельность в определенном вмещающем ландшафте и связанных между собой системой брачно-семейных связей в рамках нескольких родовых структур. Понятие «племя» не употребляется, во-первых, потому, что анализ этнографической литературы показывает: «в случае с племенем все знают, и знают давно, что есть племена, но что это такое – неясно» (Гиренко Н.М., 1991. С. 82); во-вторых, не понятно, какое содержание закладывается в понятие племени – структурно-функциональное (социологическое), культурное или этническое. Наиболее устойчивыми понятиями для изучения общества доклассового уровня развития являются на сегодняшний день семья (очаг, дом), община и род (Кабо В.Р., 1986; История первобытного общества..., 1986; Гиренко Н.М., 1991). Более общим понятием археолого-исторического направления будет социально-адаптационная система на территории единой историко-этнографической области, включающей одновременно сосуществующие сообщинности, находящиеся на одном уровне адаптации в природной среде, близкие по системам хозяйствования, на своих условных границах связанные брачно-семейными отношениями и образующие единый этнический массив.
В урало-западносибирском регионе для энеолитического времени можно выделить три сообщинности: центральноуральскую, западносибирскую и североказахстанскую, образующие единую историко-этнографическую область и социально-адаптационную систему. В центральноуральскую сообщинность из археолого-классификационного направления войдут выделенные ранее кысыкульско-суртандинская, аятская и липчинская археологические культуры энеолита (Ковалева В.Т., Чаиркина Н.М., 1991; Мосин В.С., 2004; Шорин А.Ф., 1999). Сегодня уже понятно, что комплексы артефактов этих культур представляют нам остатки материальной культуры единого населения во второй половине IV–III тыс. до н.э. Вмещающим ландшафтом для этого населения являлось сочетание горно-лесного и холмисто-увалистого лесостепного ландшафтов Южного и Среднего Урала. Для удобства эту территорию можно называть Центральным Уралом. Данные типологии, трасологии и остеологии позволяют говорить об охотничье-рыболовческом типе хозяйства с посезонной сменой видов деятельности и различными вариантами сезонных стоянок. Изготовление орудий осуществлялось на основе использования в качестве заготовки пластин и отщепов. По орнаментации керамики можно фиксировать сочетание в одних комплексах различных родовых традиций – гребенчатых и отступающе-накольчатых.
Западносибирская сообщинность включает в себя ряд очень близких по облику материальной культуры ранее выделенных археологических культур (байрыкская, екатерининская, карасевская и т.д.), объединяемых в «гребенчато-ямочную общность эпохи раннего металла» (Молодин В.И., 2001. С. 38–40). Вмещающим ландшафтом для населения этой сообщинности служила северная лесостепь от Тобола до Новосибирского Приобья включительно. Хозяйство было основано на охоте и рыболовстве, зависимость расположения стоянок от сезонности пока не понятна. Технология изготовления орудий основана на использовании пластин и отщепов. Родовыми традициями в орнаментации керамики можно считать сочетание в комплексах гребенчато-ямочной и накольчатой (с насечками) посуды.
Северо-казахстанская сообщиность представлена ботайской и терсекской археологическими культурами (Зайберт В.Ф., 1995; Калиева С.С., Логвин В.Н., 1997). Вмещающим ландшафтом являлась южная лесостепь с реликтовыми борами на Казахстанском мелкосопочнике. Основу хозяйства составляла охота на лошадь и дикого быка – тура, возможно, в более северных районах сочетаемая с рыболовством. В технологии изготовления орудий преимущественно использование отщепов и двусторонне обработанных орудий. Родовые традиции представлены сочетанием гребенчатой и веревочной керамики.
Представленные три крупные сообщинности своими взаимосвязями отражали существование праугорской историко-этнографической области как единой социально-адаптационной системы. Устойчивые брачно-семейные связи, не только цементирующие сообщинности изнутри, но связывающие их между собой, можно фиксировать в фактическом отсутствии выраженных границ между сообщинностями. Одним из примеров является территория Курганского Притоболья, где в археологических комплексах (в том числе и в конкретных жилищах) сочетаются типы каменного инвентаря и посуда, присущие и уральскому, и северо-казахстанскому, и западносибирскому населению. На поселении Ир II в Тюменском Приишимье в керамическом комплексе сочетается посуда с гребенчато-ямочным, веревочным и гребенчатым геометрическим орнаментом (Косинская Л.Я., 1984. С. 45–55), а на поселении Серебрянка 1 ближайшие аналоги керамики можно найти и на Южном Урале, и в Северном Казахстане (Панфилов А.Н., 1993); в энеолите Барнаульско-Бийского и Новосибирского Приобья можно наблюдать и вещи, и керамику, близкие и уральскому, и северо-казахстанскому населению (Кирюшин Ю.Ф., 2002). Примеров отсутствия границ и «перетекания» близких черт материальной культуры можно приводить много, и все они свидетельствуют о разноуровневых взаимосвязях (брачно-семейных, хозяйственных) урало-сибирского населения.
О том, что население Урало-Сибирской историко-этнографической области было праугорским, можно говорить, основываясь на явном отличии появившегося на границах этой области в середине III тыс. до н.э. индоевропейского населения, которое археологически представляется как носители ямной и афанасьевской культур. Эти отличия – производящее хозяйство, основанное на скотоводстве с использованием овцы, совершенно иной погребальный обряд и облик материальной культуры – носят принципиальный характер и позволяют предполагать появление в середине – второй половине III тыс. до н.э. первой «волны» индоевропейцев на юге Урало-Сибирского региона. Значительных изменений в функционировании праугорской социально-адаптационной системы появление индоевропейцев не повлекло, и мы можем лишь фиксировать отдельные погребения с измененным обрядом и отличным антропологическим типом погребенных. Более глобальными стали изменения на рубеже энеолита и бронзового века, связанные со второй «волной» индоевропейцев.
Местное праугорское население смешивается с индоевропейским и полностью включается в систему производящего хозяйства, исторически более стабильного и прогрессивного, оставляя след своих родовых традиций в гребенчатой геометрической орнаментации керамики. На рубеже III и II тыс. до н.э. начинает формироваться новая социально-адаптационная система, основанная на других принципах хозяйствования, со своей социальной структурой, что нашло выражение в стереотипах, которые мы четко обозначаем, как «эпоха бронзы». К периоду начала среднего бронзового века население Урало-Сибирского региона опять становится единым, только уже этнически более сложным – ирано-угорским или угро-иранским, что отражается в различных сферах материальной и духовной культуры.
По-особому разворачиваются события этнокультурогенеза в период финальной бронзы. Затяжная фаза аридизации и ксеротерма, которая начинается во второй половине II тыс. до н.э. (Демкин В.А., Рысков Я.Г., 1996; 1996а; Таиров А.Д., 2000), на рубеже II и I тысячелетий приводит к первому экстремуму, который особенно ярко отразился на археологическом материале степной зоны, где вначале происходит активное микширование срубно-алакульского населения, а затем складывается целый ряд производных типов и культур финальной бронзы (амангельдинский, бишкульский, кожумбердинский, сольилецкий, ивановско-алексеевско-саргаринский, донгальский и пр.). Происходит постепенное затухание поселков и селищ, основанных в эпоху средней бронзы. Начинается отток населения из зоны степей в оазисные районы Казахстана (Кент, Сары-Арка), Восточного Туркестана (Турфанский оазис), Средней Азии (Хорезм, Бактрия) и юга Восточной Европы. Это явилось результатом сложения своеобразного евразийского пласта культур валиковой керамики (КВК). Наиболее адаптированным к новым условиям явилось население урало-сибирской лесостепи, где в данный период наблюдаются глобальные этноинтеграционные процессы, в результате чего на широте лесостепной и южной таежной кромки складывается гигантская общность андроноидных культур в пределах вмещающего ландшафта от Камы до Енисея. Вероятнее всего, найденный в синташтинско-раннефедоровское время новый алгоритм угро-иранского сосуществования оказался не только жизненно стойким, но и расширил границы обитания данного населения в столь значительных размерах. Кроме того, основой существования являлся комплексный хозяйственный уклад племен этой общности с преобладанием отгонного скотоводства на юге, в лесостепной полосе, и значительной доли охотничьего и рыболовного промысла на севере, в южно-таежной полосе, на что указывают остеологические материалы.
Вероятно, с этого момента мы можем говорить о существовании историко-этнографической области эпохи бронзы в пределах Урало-Сибирского региона. В археологической терминологии мы будем называть ее Урало-Сибирской общностью. Возможно, столь необъятные границы немало удивят археологическое сообщество наших глубоко уважаемых коллег. В этой связи особо следует оговорить, что речь идет о культурном единстве в традиционном понимании сравнительного тождества. Единство существует в рамках археологической непрерывности, когда черты схожести передаются подобно волновому импульсу. В этом случае первый признак идентичен последующему, но тот, в свою очередь, менее схож с предыдущим (Корякова Л.Н., 1991). Кроме того, единый вмещающий ландшафт от Зауралья до Оби волей-неволей оконтуривается границами макрорегиона Северного Обского Стока. Это не означает, что на всех этапах общность занимала строго эти границы. Интегрирующий вектор, имеющий пульсирующий характер на наиболее благоприятных стадиях развития, иногда временно заходил за основные рубежи, однако все в тех же ландшафтно примыкающих микрорайонах, на Запад – через долины Ая, Уфы и Чусовой в Месягутовскую и Прикамскую лесостепь, на восток – в Обское правобережье. При этом в подавляющий период времени общность лишь стремилась восстановить основные границы своего макроландшафта и завершить крайний предел этнородовых связей своей большой соплеменности. Данная общность археологически сегодня может быть опредмечена длинным рядом культур и типов (с востока на запад): еловская, сузгунская, розановский, черкаскульская, межовская, березовский, луговская, маклашеевская, сусканско-лебежинская и др. При этом общая андроноидная (в смысле – федоровско-черкаскульская) доминанта сохраняется вплоть до финала бронзы, до времени проникновения, вероятно, в XI–IX вв. до н.э. в Поиртышье, Приобье и на Енисей с юга ирменско-карасукского, а чуть позже – в IX–VIII вв. до н.э – с севера в районы Зауралья и Западной Сибири таежного угро-самодийского населения носителей фигурно-штамповой и крестовой керамики (гамаюнская, красноозерская, молчановская). Эти события в первом случае связаны со значительным ухудшением экологических условий в районах Ордоса и Внутренней Монголии, где в конце II тыс. до н.э. наступает фаза холодного и сухого климата, что выразилось в интенсивном отложении эоловой пыли в лессовых областях Китая и опустынивании степных областей (Пань-Джиангли и др., 2003. С. 155, 156; Лю Дуншен и др., 1984. С. 84, 85; Таиров А.Д., 2003. С. 20, 21). Примерно в это же время наступает аридизация монгольских степей (Таиров А.Д., 2003. С. 20; Демкин В.А., Рысков Я.Г., 1996а. С. 99, 100). Не сумев адаптироваться к новым природным условиям и противостоять натиску земледельческого китайского населения, активно осваивавшего долину Хуанхэ, племена палеоиринских скотоводов (культура Ордосских бронз, Чамдань, Наньшангень) устремляются в районы Северной Монголии и далее в Южносибирскую лесостепь вдоль бассейнов Оби и Иртыша. Данная ордосско-карасукская составляющая основательно трансформировала культурный облик лесостепного населения урало-сибирской общности. Археологически это отразилось в появлении нового ряда культур и типов с ирменско-карасукоидной составляющей. Вероятно, проникновение новых групп восточно-иранского населения носило не разовый, а постепенный волновой характер. В культурно-историческом смысле это приводит к постепенному вытеснению андроноидных черт и замене их традициями общекарасукского облика.
Трансформация переходного периода от эпохи бронзы к раннему железу особенно ускоряется во время встречного движения северного таежного угро-самодийского населения, вынужденного мигрировать в лесостепные широты в связи с увеличением влажности и поднятием уровня верховых болот в данный период в таежной зоне. Результатом этих инноваций явился повсеместный переход к круглодонной керамике, значительному преобладанию гребенчато-накольчатых традиций в орнаментации, прямолежащей позе и преобладанию западных, северо-западных ориентировок в погребальном обряде. При внимательном рассмотрении в этих чертах можно без труда разглядеть составляющие ирменско-карасукского и лесного таежного населения, а урало-сибирская общность, пройдя сложный переходный этап, продолжила свое существование на следующем этапе – раннего железа. Двуединый алгоритм обрел свою новую ипостась в иных культурных составляющих. Хотя здесь следует заметить, что переходный период продолжается довольно долго, что археологически отразилось в существовании ряда переходных культур и типов раннего железного века (баитовский, воробьевский, носиловский, завьяловская и др.). Это происходило в связи с тем, что южная и главная составляющая этой общности на протяжении длительного последующего периода (до VI в. до н.э.) постепенно видоизменяла свой культурный облик. Ирменско-карасукоидная на начальном этапе была заменена предскифским и раннесакским воздействием в последующий период. Это отразилось в появлении ананьинских памятников в стратегически важном районе слияния Волги и Камы, материалы которых имеют яркие параллели среди образцов карасукского, раннескифского и сакского облика. Аналогичные скифо-сакские параллели среди памятников VII–VI вв. до н.э. сегодня известны в лесостепных зауральских (баитовских) и поиртышских (предсаргатских) памятниках. Относительная этнокультурная стабилизация и существование нового этапа рассматриваемой общности наступает в саргатский период. Причины данного этапа культурогенеза связаны с созданием в конце VI в. до н.э. и последующим существованием до конца III в. до н.э. в степях Южного Урала большого союза племен скифо-сарматского населения, носителей так называемой древнепрохоровской культуры. На востоке границы его, вероятно, доходили до Сары-Арки, где параллельно существовало родственное им сакское население тасмолинской культуры. Безусловно, характер инокультурного воздействия со стороны южного степного населения на различные микрорайоны Урало-Сибирской общности сказался на их культурном своеобразии, что археологически отразилось в особенностях большереченской и староалейской культур Приобья, испытавших сильное воздействие со стороны саков Синцзяна и Восточного Казахстана, и иткульско-гороховско-саргатских отражающих, разную степень взаимодействия со скифо-сарматским населением Урала и сако-тасмолинскими племенами Казахстана. Однако, по нашему убеждению, в данный период в пределах очерченной урало-сибирской территории угро-иранское население продолжает существовать в рамках единой соплеменной общности. Интегрирующим фактором этого сообщества является саргатская культура, население которой в результате межродовых брачных связей и чересполосного расселения постепенно к IV–III вв. до н.э. осваивает почти весь вмещающий ландшафт ранее существующей общности. В литературе это явление получило образное название «саргатской вуали», которая на западе легла на Месягутовскую лесостепь (Савельев Н.С., 2002. С. 24), на востоке – на Верхнее Приобье, где образцы саргатской керамики появляются в большереченских и староалейских памятниках (Троицкая Т.Н., Бородовский В.И., 1994. С. 48; Абдулганеев М.Т., Владимиров В.И., 1997. С. 65), на севере на районы устья Тары и Ишима, где саргатская посуда обнаружена среди богочановских материалов (Данченко Е.М., 1991. С. 32–34).
Эта ситуация сохраняется до конца III в. до н.э. Довольно длительный деструктивный период, начавшийся вслед за этим, был вызван комплексом исторических и экологических причин. Резкое ухудшение (аридизация) климата в степях Южного Зауралья и Северного Казахстана в IV в. до н.э., а также благоприятное изменение политической инфраструктуры в степях Восточной Европы приводят к исходу сарматов (Верхних Аорсов) из Южного Зауралья. На смену им приходит новая сармато-юэчжийская волна, вытесненная с территории Хэсийского коридора и Восточного Туркестана хуннами. Подбойно-катакомбные комплексы (лявандакского типа) появляются в конце III–II вв. до н.э. в среднеазиатских оазисах и Урало-Казахстанских степях (Боталов С.Г., 2003. С. 89, 99). Изменилась сакская конъюнктура и в степях восточного и Центрального Казахстана, куда из пределов Юго-Восточного Алтая и Синцзяна проникают новые группы сако-усуньского (предтюркского) населения (кулажургинского и коргантасского типов). Кроме того, в силу геоклиматического детерминизма, затяжной период гумидизации таежной зоны приводит к новой волне миграции таежного угро-самодийского населения Приобья и Тоболо-Иртышья. В первом случае это ознаменовалось приходом кулайских и раннеподчевашских племен в Барабу и Верхнее Приобье в III–II вв. до н.э., во втором – началом проникновения населения носителей кашинско-прыговской керамики сначала в южно-таежную, а затем в лесостепную зоны (Полосьмак Н.В., 1987. С. 103; Елагин В.С., Молодин В.И., 1991. С. 103; Данченко Е.М., 1991. С. 34; Викторова В.Д, Морозов В.М., 1993; Ковригин А.А., Шарапова С.В., 1998).
Все это существенным образом деструктирует этнокультурное единство в рамках всего региона. Вероятно ко II–I в. до н.э. саргатская Урало-Сибирская общность продолжает свое существование лишь в рамках Тоболо-Иртышского микрорайона. При этом следует отметить, что приход волны сармато-юэчжийского населения в конце III–I вв. до н.э., по всей видимости, значительно изменил социальную стратификацию саргатского общества и составил его новый вождеский клан. Резко возрастает роль нового клана степной кочевнической элиты, что явилось причиной пресечения жизнедеятельности на иткульских и гороховских городищах и постепенного упадка саргатских городищ и селищ. Процесс кардинальной деструкции саргатской общности был приостановлен в раннегуннский период (II–IV вв. н.э.), когда этнополитическая ситуация в урало-казахстанских степях была относительно стабилизирована с приходом большого союза племен гунно-сарматского населения. На активный контакт пришельцев и местной саргатской среды указывает появление в большом количестве погребений гунно-сарматского облика среди саргатских комплексов (Культура зауральских скотоводов…, 1997. С. 15–19, 28, 30–41, 44–46, 69. Табл. 3; Матвеева Н.П., 1994. С. 24, 38, 39, 73, 75, 76, 78, 79, 82–84, 88, 89, 91, 92, 94, 95). Хотя, справедливости ради, следует отметить, что в лесостепном Зауралье эти памятники несут явные следы не саргатского и гунно-саргатского микширования, а воздействия степняков на угро-самодийское лесное население кашинского и прыговского типов (Малково, Байрамгулово, Калмацкий Брод, Шатрово), результатом которого является сложение раннеломоватовского населения харинской культуры в Прикамье. Яркое присутствие таежного кашинского населения и носителей фигурно-штамповой керамики в это время наблюдается также в Тюменском Притоболье и в Барабе (Матвеева Н.П., 1994. С. 128, 129; Полосьмак Н.В., 1987. С. 103).
Таким образом, после IV в. н.э. наблюдается стремительный распад данной общности, по крайней мере, ее угро-иранского облика. Помимо общего кризиса в недрах сохранившихся до этого периода остатков саргатского сообщества, кардинальные изменения происходят на его восточном и юго-восточном флангах. Приход в горные районы Саяна и Алтая гяньгуйского населения, вытесненного хуннами из Северо-Западной Монголии и Восточного Туркестана во II в. до н.э., который археологически отобразился тесинскими и булан-кобинскими трансформациями, приводит к формированию в Минусинской котловине таштыкской общности, а в горной Туве и на Алтае возникают многочисленные переходные типы (кокэльский, кокпашский, балактыюльский, раннекатандинский, берельский и др.) зарождающегося могучего тюрко-телесского сообщества (Боталов С.Г., 2003). Это население уже к III–IV вв. занимает лесостепную широту Алтая и Приобья, оставив, а затем вытеснив и ассимилировав кулайское угро-самодийские племена. С возникновением верхнеобской культуры (V в.) мы, вероятно, можем связывать то, что крайняя восточная часть ранее существовавшей урало-сибирской общности становится новым тюрко-угорским анклавом зарождающегося этнокультурного единства.
Кроме того, среди указанных памятников лесостепной полосы юго-западной Сибири появляются немногочисленные, но весьма яркие воинские комплексы, маркирующие сложение нового проаварского и проболгарского пласта тюрко-угорских народов. Речь идет о знаменитых одиночных погребениях Тугозвоново, Сопка, погр. 688, Татарские могильники, Ераска, Троицкий Елбан I, Обские Плесы II и др. Последующее стремительное проникновение этого тюркизированного полукочевого населения, как, впрочем, и смещение всего массива угро-иранского и угро-самодийского лесостепного населения Зауралья и Западной Сибири в первой половине I тыс. н.э., сегодня не требует особых исторических и археологических подтверждений. В этой связи лишь хотим заострить внимание читателей на известной работе В.Ф. Генинга (Генинг В.Ф., 1972), которая стала своеобразным итогом его практической археологической деятельности на Урале. Еще не вполне осознавая суть большого урало-сибирского палеоирано-угорского единства, автор, характеризуя этапы Приуральского культурогенеза в эпоху раннесредневекового периода Великого Переселения народов, сознательно отказывается от определения археологических культур, вводя новый и весьма удобный как археологический инструментарий определитель археолого-этнографического типа (АЭТ). Следуя логике, мы всецело признаем, что для условий переходных, весьма динамических периодов истории целесообразность этого определения не вызывает сомнения, равно как для значительных периодов стабилизации и этнокультурной интеграции населения в рамках вмещающих макроландшафтов, формирующихся и существующих в границах определенных этапов историко-этнографической общности (ИЭО).
Коротко охарактеризуем заключительный тюркский этап в существовании урало-сибирской ИЭО: в основных своих звеньях он повторяет предшествующие. Историко-культурное его своеобразие передают довольно хорошо аргументированные (археологически и исторически) события, которые развивались в его временных пределах: расширение тюрко-телесского историко-культурного комплекса из территории юго-западной Сибири до Среднего Поволжья (раннеболгарские памятники новинкинского типа) (Боталов С.Г., 1996); расширение кимако-кыпчакского ареала (сросткинской культуры) к VIII в. в пределах Урало-Алтайского региона (Савинов Д.Г., 1979; Боталов С.Г., 2000); последующее вытеснение в Приуралье вначале зауральско-сибирского угро-культурного населения, которое легло в основу азелинской, мазунинской, ломоватовской, неволинской и кушнаренковской культур, а в финале (IX в.) смещение на запад угро-мадьярского (памятники караякуповского и большетиганского типов) и на север раннеханты-мансийского населения (Сайгатинский могильник).
Формирование к IX–X вв. нового кыпчакско-угорского единства на территории от Приуралья до Верхней Оби (Боталов С.Г., 1988) было последним этапом жизнедеятельности урало-сибирской общности; последующие монгольское, золотоордынское, калмыцкое, ногайское и джунгарские нашествия, равно как и русская колонизация Урала и Сибири, в определенной степени нарушили единую тюрко-культурную составляющую этой АЭО. Хотя ради исторической справедливости в заключение заметим: возможно, этот предшествующий деструктивный период являлся лишь очередным переходным этапом, вслед за которым произошла новая, особая, административно-экономическая и социокультурная интеграция урало-сибирского макрорегиона.
В.С. Мосин, С.Г. Боталов Южноуральский филиал ИИА УрО РАН, Челябинск | Материалы конференции. Археология