Куприянова Е.В. Структуризация сакрального пространства человека эпохи бронзы // Горизонты цивилизации. Материалы Шестых аркаимских чтений 26-29 мая 2015 года Аркаим / Гл. редактор М.В. Загидуллина. - Челябинск: ООО "Энциклопедия", 2015 г. С. 75-93.

Куприянова Елена Владиславовна

г. Челябинск

Челябинский государственный университет


Структуризация сакрального пространства человека эпохи бронзы

 

Потребность в структуризации пространства возникла у человека по мере выделения из мира природы и создания культуры, вторичной по отношению к природной среде. Как в личном пространстве любого индивидуума выделяется несколько расширяющихся зон – интимная, персональная, социальная и публичная, так и территориальная идентичность является одним из важнейших факторов структурирования социального пространства для человеческого коллектива. На примере обществ эпохи бронзы Южного Зауралья в статье рассматривается мифологический аспект пространственной структуры древних социумов.

Ключевые слова: археология, эпоха бронзы, индоевропейцы, Южное Зауралье, мировоззрение, структуризация пространства, локальные культы, поселение

 

В основе любой культуры, по мнению исследователей, лежит ряд бинарных оппозиций, и одной из основных является оппозиция «культура – натура (природа)» [2. С.144]. Как полагал основоположник структурализма К. Леви-Стросс, мышление древнего и современного человека фактически структурно идентично, отличаясь не столько по роду ментальных операций, сколько по типу явлений, к которым они прилагаются [9. С.481]. Исходя из этого, для современных исследователей представляется теоретически возможной реконструкция древнего мировоззрения, по прежнему остающегося одним из самых сложных объектов исследования. Отсутствие письменных источников ориентирует исследователя, реконструирующего различные аспекты духовной культуры, на использование всех возможных археологических материалов, а также исторических и этнографических параллелей для их интерпретации. Для реконструкции системы культов и религиозных представлений обществ эпохи бронзы Южного Зауралья спектр используемых в качестве параллелей исторических и этнографических данных необходимо, на наш взгляд, ограничить индоевропейскими и, отчасти, угорскими материалами. Индоевропейский компонент, по мнению подавляющего большинства исследователей, явился основой для формирования степных культур, проживавших в Центральной Евразии [см. например: 25. С.58]. Племена финно-угорской группы, по всей очевидности, частично составляли основу энеолитического населения на территории лесо-степей Зауралья до прихода кочевых степных племен, и позднее существовали с ними в тесных культурных взаимодействиях. Единство климатической зоны создавало дополнительный фактор сходства хозяйственных типов и мировоззрения. Сравнительный анализ материалов древнейших индоевропейских текстов и мифологических представлений, зафиксированных этнографами и антропологами, позволяет выделить общие основы в различных элементах духовной культуры, зародившиеся в древности. Находки соответствий этим представлениям в археологическом материале позволяют с большой долей достоверности утверждать их существование либо формирование уже в эпоху бронзы.

Говоря о социуме эпох средней-поздней бронзы Южного Урала, мы подразумеваем обобщающий характер этого понятия. Совершенно очевидно, что в период около 500-600 лет, на данной территории обитали группы населения, обладавшие различным уровнем развития, отражавшимся в духовной культуре и религиозных представлениях: сюда включаются общности с высоким уровнем социальной сложности (такие как представители синташтинской и петровской культур), а также современные и последующие им группы с более простой социальной организацией (срубные, срубно-алакульские, алакульские, алакульско-федоровские племена). Тем не менее, сходство многих черт обрядов, отраженных в археологических источниках, позволяет говорить о существовании схожих систем религиозных представлений.

Выделение из природы и создание собственной второй «человеческой» природы разделили мир по принципу «свой»-«чужой», «хаос»-«космос» [3]. Стремление вписаться в окружающую среду, гармонизировать пространство, отражавшееся в ритуалах, характерно для всех древних культур. «Только в ритуале достигается переживание целостности бытия и целостности знания о нем, понимаемое как благо и отсылающее к идее сакрального как носителя этого блага. Это переживание сущего в всей его интенсивности, особой жизненной полноте дает человеку ощущение собственной укорененности в данном универсуме, сознание вовлеченности в сферу закономерного, управляемого определенным порядком, благого» [26. С.73]. Также, как в личном пространстве любого индивидуума психологи выделяют несколько расширяющихся зон – интимную, персональную, социальную и публичную, так и территориальная идентичность является одним из важнейших факторов структурирования социального пространства для человеческого коллектива [8. С.7]. Выделяемые в окружающем пространстве сферы в целом соотносимы со сферами личного пространства каждого индивидуума. Среда обитания древнего человека состояла из:

- собственно жилища – наиболее освоенной территории для индивидуума и малой семьи;

- поселения – места обитания коллектива родственников/соплеменников;

- ближнего, наиболее освоенного пространства в округе поселения – источника ресурсов, места расположения пастбищ, огородов и пр.;

- дальнего пространства, куда выходили лишь немногие жители поселений – охотники, пастухи, рудознатцы, воины и пр. За этой границей начиналась чужая, неосвоенная земля.

Каждый из этих пространственных кругов по-своему осознавался человеком в плане построения отношений с обитавшими в них мифическими сущностями – духами домов, мест, урочищ, рек.

Первый и второй круг – жилище и поселение – имели четко обозначенные границы; пределы третьего и четвертого кругов также географически фиксируются. В обществе эпохи бронзы стремление к гармонизации и структуризации пространства проявляется в архитектуре поселенческих и погребальных комплексов, их взаимодействии с ландшафтом. Небольшие поселки и крупные архитектурные ансамбли, например, укрепленные поселения аркаимского типа были вписаны в пространство таким образом, чтобы являться его естественной неотъемлемой частью [13]. Например, поселение Аркаим расположено в месте слияния двух рек – Большой Караганки и Утяганки, занимая «островное» положение на возвышенной площадке. Археоастрономические исследования показали, что при планировке поселения строителями использовались ориентиры, связывающие его со значимыми объектами ландшафта – сопками, горами, на которые были направлены векторы, проходящие через центр поселения и главные входы, привратные башни [16]. Таким образом, архитектурный комплекс, созданный человеком, связывался с окружающей средой, естественным образом вписываясь в нее. Те же принципы организации использовались и на других поселениях, а также при устройстве некрополей [15]. Для жителей поселения Аркаим Большекараганская долина, ограниченная естественными преградами – реками, колками, сопками – очевидно, и являлась тем третьим внешним кругом хорошо освоенного пространства, которое считалось «своим». Для каждого поселения, очевидно, существовало такое же естественно очерченное пространство – близлежащая наиболее освоенная территория.

Далее структурированность пространства выявляется на уровне взаимоотношений между поселениями. На примере поселений «Страны городов» можно продемонстрировать административное деление округи в эпоху средней бронзы. На карте Челябинской области хорошо видно, что среднее расстояние между административными центрами – укрепленными поселениями – приблизительно одинаково и составляет около 25 км [14]. Изучение микрорайона «Степное» показало, что расстояние между неукрепленными поселками эпохи поздней-финальной бронзы составляет 2-3,5 км. Очевидно, что каждое поселение имело свою округу, включавшую пастбища, охотничьи угодья, источники сырья и природных ресурсов, за пределами которой начиналась чужая территория. Подобное разделение исходило не только из мировоззренческих, но и из экономических предпосылок. Таким образом, структурирование окружающего пространства в сознании жителей эпохи бронзы хорошо демонстрируется изучением археологических источников. Сложнее поддается реконструкции связанная с этим система мировоззрения.

1. Общий пантеон

Безусловно, общим для родственных племен на больших территориях был пантеон основных божеств. Ранние религиозные системы индоевропейцев, воссоздаваемые по индоиранским, греческим, хеттским, славянским и пр. источникам, демонстрируют существование разветвленного, но при этом иерархизированного пантеона божеств. Согласно теории Ж. Дюмезиля, реконструировавшего пантеон ранних индоевропейцев, его основу составляли верховные боги, воплощавшие в себе функции, соответствовавшие трехчастной структуре индоевропейского общества – жрецам, воинам и производящей страте. Один из богов олицетворял закон и справедливость, другой – воинское начало, третий – функции плодородия и воспроизводства материальных благ. С третьей функцией в пантеоне некоторых индоевропейских народов тесно связаны фигуры женского божества и близнечной пары богов – сыновей верховного бога [10]. Теория Ж.Дюмезиля неоднократно подвергалась критике. Тем не менее, существование трехчастной структуры общества ранних индоевропейцев находит подтверждение в археологических материалах. Можно предположить, что данная структура пантеона начала формироваться именно в эпоху бронзы, в период зарождения предгосударственных образований, одним из примеров которых является культура «Страны городов». Достоверная реконструкция пантеона жителей южно-уральских степей при отсутствии письменных источников вряд ли возможна, но археологические реалии все же отражают некоторые черты религиозных воззрений. Как представляется, на вершине пантеона стоят общие для всех групп населения центральные фигуры – мужское божество с функциями демиурга (часто ассоциирующееся с солярной символикой); женское божество, связанное с символикой плодородия, возрождения, потустороннего мира; близнечная пара – сыновья верховного бога; боги, отвечающие различным природным и социальным явлениям (божественный напиток, военная и другие профессиональные функции, природные явления и животный мир и пр.). В некоторых индоевропейских культурах фигура женского божества и ее функции подверглись трансформации и низведению, что связывается с формированием протогосударственных образований, повышением роли вождеской, военной функций в обществе. Так, в исследованиях мифов о божественных близнецах обнаруживается, что их фигуры в древнейших текстах связаны с образом богини, который, однако, в поздних мифах тщательно зашифровывается и маскируется [36; 38]. Тем не менее, есть все основания полагать, что в древнейшем протоиндоевропейском пантеоне женское божество играло одну из ведущих, если не главную роль.

2. Проявления локальных культов

Под общим пантеоном стоят, как правило, различные локальные культы. Поскольку, как отмечено ранее исследователями, сакральное и профанное в мировоззрении древнего человека не имели четкого разграничения, все вещи, предметы, явления природы и социума имели одновременно и бытовую, и духовную сущность. Одна и та же вещь могла рассматриваться, в зависимости от контекста, и как утилитарный, и как магический предмет [3]. В связи с этим персонификации и обожествлению могли подвергаться любые объекты – места, строения, деревья, реки, болезни и т.д. Локальные культы могли вытекать из общекультурных представлений. Так, в традиционных культурах могли существовать представления об общей мифологической фигуре и о множественных ее персонификациях. В пример можно привести индоевропейские представления о божестве судьбы и различных ее индивидуальных воплощениях – судьбе отдельного человека, народа, селения.

Эта черта мышления приводила к существованию разветвленного локального пантеона различных почитаемых мифологических сущностей, существовавшего у каждой сепаратной группы населения. А.В. Головнев, деля культуры на локальные и магистральные, отмечает, что менее подвижные сообщества имели более развитую локальную мифологию нежели подвижные, кочевые. Локальность мифологически выражается в богатстве домашнего и природного пандемониума (домашние духи и духи мест, почитание деревьев, урочищ и пр.) [7. С.122].

Локальный пандемониум древних и традиционных обществ являлся порождением общей сакрализации пространства в мировоззрении, его стремлением окультурить и упорядочить окружающий мир, установить взаимодействие с природными силами. Свидетельства существования локального пандемониума для разных пространственных кругов населения эпохи бронзы в целом немногочисленны.

2.1. Первый и второй круг: дом и поселение

Первый круг – жилище, дом, очаг, вокруг которого собиралось самое близкое окружение. В работах по этнографии традиционных народов и исследованию мифологического мышления описанию семантики и мифологии жилища уделяется большое внимание. Дом – это защита, преграда от внешнего мира, природных и магических враждебных человеку сил. Одухотворение жилищного пространства начиналось с самого момента его постройки, которая, как любой акт творения, находила параллели в космогонических мифах. Следы ритуальной деятельности на поселениях встречаются повсеместно, являясь, однако, отражениями огромного числа различных обрядов, значение которых на данный момент установить трудно, не прибегая к известным аналогиям.

Жилища как в укрепленных, так и в неукрепленных поселениях эпохи бронзы имели большие размеры (в среднем 100-180 м²) [13. С.262] и были рассчитаны для проживания нескольких малых семей, принадлежавших к одному роду. Исследования поселенческих комплексов свидетельствуют о том, что жилища функционировали, подвергаясь различным ремонтам и перестройкам, в течение длительного времени – многих десятков лет. В это время их обитателями совершалось большое количество различных домашних обрядов, следы некоторых из них фиксируются археологически.

Наиболее распространенные следы обрядов на поселениях – жертвенные комплексы – можно разделить на два вида: 1) жертвенники в полах и стенах жилищ и 2) жертвенники в колодцах. Вполне очевидно, что как их назначение, так и время создания различны.

В культуре любого народа существует огромное количество поверий, ритуалов, обрядов, примет, связанных со строительством нового дома, новосельем. В стенах и полах практически каждого жилища на поселениях эпохи бронзы находятся жертвенные комплексы, состоявшие обычно из голов и дистальных отделов конечностей домашнего скота, либо целых выкладок из частей туш многих животных . Реже встречаются захоронения целых туш (например, погребение собаки в полу помещения 10 поселения Устье 1) [4. С.123]. По стандартам видового состава животных, частей туш, приносимых в жертву, композиции находимые жертвенники схожи с обычными жертвоприношениями, фиксируемыми на погребальных комплексах. Контекст их нахождения в постройках предполагает, что ритуалы жертвоприношения были совершены в процессе строительства домов и адресовались, вероятно, какому-либо духу или божеству, способствовавшему удаче. Часто жертвенники интерпретируются исследователями как так называемые «строительные жертвы». Жертва составляет композиционный и семантический смысл любого ритуала. При этом жертвоприношением является не только убийство или приношение предметов и субстанций, но любые объекты, создаваемые в ходе ритуальной деятельности [26. С.73].

Жертвенники в колодцах укрепленных поселений аркаимского типа составляют особую категорию. Как правило, жертвенники состояли из выкладок частей туш домашних животных и перекрывали устье колодцев. На поселении Аркаим в одном из колодцев были обнаружены останки человека, что нельзя считать типичным. На данный момент жертвенники обнаружены в колодцах большинства исследованных раскопками поселений аркаимского типа (Аркаим, Аландское, Степное, Каменный Амбар, Устье 1). При этом, в жилищах, как правило, находилось несколько колодцев, но только в некоторых из них были обнаружены жертвенники. Очевидно, что жертвоприношения совершались в момент, когда колодец переставал использоваться, иначе, как сам факт наличия в колодце разлагающихся остатков, так и перекрытие устья, мешало бы его функционированию. То есть, очевидно, что в данном случае акт жертвоприношения знаменовал окончание действия и, возможно, являлся благодарственным жестом духам стихий.

В укрепленных поселениях «Страны городов» также нередкой находкой являются погребения младенцев, совершенные в полах жилищ [1; 5], иногда называемые «строительными жертвами». Погребения имели вполне очевидный символический характер и погребенные, вероятно, не были умерщвлены специально. Однако детальное рассмотрение этих погребений говорит о том, что все они, либо подавляющее большинство были совершены после строительства жилища и, возможно, уже после окончания его использования в качестве дома. Так, все детские погребения на поселении Устье 1 относились либо к позднему петровскому этапу его функционирования, либо к срубно-алакульскому этапу, когда поселение уже не использовалось для жизни, но рядом располагалось поселение Устье III, жители которого и совершали, по всей вероятности, данные обряды [4. С. 16-142; 5]. Таким образом, погребения детей в жилищах не могли являться именно строительными жертвами, но относились к разряду обрядов и ритуалов, совершаемых на поселениях после их оставления более поздним населением. Следы более поздней деятельности зафиксированы также практически на всех поселениях. Так, на пос.Степное на уступе внешнего рва был обнаружен комплекс глиняных предметов явно ритуального назначения, относящийся к периоду финальной бронзы [18. С. 128]. Керамика более позднего времени, чем период функционирования поселения, обнаружена при раскопках практически всех укрепленных центров «Страны городов». Вопрос о смысле обрядов, совершаемых на поселениях после того, как в них перестали жить люди, остается открытым. Скорее всего, эта деятельность была призвана урегулировать отношения с духами мест и сущностями, обитавшими в заброшенных жилищах, выразить благодарность и почитание.

В колодцах поселения Каменный Амбар было найдено два деревянных предмета, по облику идентичных идолам, известным у современных северных народов – небольшое полено с оконтуренными головой, туловищем, ногами [37. С.165]. Личины на «головах» идолов в данном случае не фиксировались из-за плохой сохранности, но они могли быть нанесены краской. Есть основания предполагать, что идолы, найденные в колодцах, были частью домашнего алтаря и изображали, возможно, локальных божеств – хранителей очага или дома.

Семейные, домашние обряды, практиковавшиеся в жилищах, отражали различные события жизненного цикла, происходившие внутри семьи – рождения, болезни, смерти; могли носить охранный, благодарственный характер; призваны были урегулировать, гармонизировать отношения с различными мифологическими сущностями и персонажами местной демонологии. Обряды, практиковавшиеся всеми членами коллектива/поселения, касались, по всей вероятности, в основном глобальных мифологических представлений и богов общего пантеона. Но существовали также и традиции, касавшиеся конкретного локального человеческого коллектива – жителей одного поселения, выделявшие его из соседних. Например, на поселении Стрелецкое 1 было найдено большое количество (около двух десятков) амулетов, сделанных их подъязычных костей домашних животных – коровы (преимущественно) и овцы, с просверленными отверстиями [20]. На близлежащих поселениях этой эпохи традиция изготовления таких амулетов не зафиксирована, тогда как на поселении Стрелецкое 1 они были зафиксированы в разных слоях, принадлежавших как поздней, так и финальной бронзе (алакульская и саргаринско-алексеевская культуры), т.е. традиция их использования сохранялась не менее 300 лет. Возможно, в данном случае речь идет о существовании на поселении какого-то местного анималистического или тотемистического культа, связанного с домашним скотом, породившего локальную традицию изготовления таких подвесок.

2.2. Третий круг – внешнее освоенное пространство вокруг поселения

Для архаического язычества как системы восприятия и почитания природных сил, было характерно отправление культовой практики вне специально организованного пространства, на открытых местах, связанных с наиболее яркими природными объектами [30. С. 18-19]. В целом археологические свидетельства поклонения мелким местным божествам и духам в эпоху бронзы достаточно скудны и косвенны, поскольку, как можно судить по этнографическим источникам, они не требовали глобальных воплощений в виде сооружений, комплексов, а реализовывались на уровне частных бытовых действий. Однако одним из овеществленных примеров таких культов можно считать, на наш взгляд, степные мегалитические памятники, в частности, менгиры, связанные с поселениями бронзового века. В 2000-х гг. был проведен ряд исследований, установивший связь некоторых менгиров, комплексов и аллей менгиров с эпохой бронзы [11; 23; 26; 27; 29].

Раскопки и исследования менгиров показали наличие в прилежащем к ним культурном слое фрагментов керамики и артефактов эпохи бронзы. Подавляющее большинство одиночных менгиров и комплексов менгиров связаны с поселениями эпохи бронзы. Расстояние от менгиров до ближайших жилищных впадин составляет от 40 до 80 м. Анализ топографии показал, что менгиры устанавливались в тех направлениях, с которых наиболее удобен подъезд к поселению, очевидно, у ведущих к поселению дорог [26. С. 75]. Было высказано предположение, что эти отдельно стоящие камни, находящиеся часто неподалеку от поселений, являются связующим элементом между поселком и окружающим пространством, обозначают «границу миров», жилого и внешнего пространства, – той зоны, за которой начинается «чужая» территория. Менгиры обладали бинарной символикой, охватывающей противопоставление освоенного и неосвоенного пространства [26. С. 75-76]. Другим предположением было значение менгира как пограничного знака между поселением - пространством для жизни (акрополь) и территорией мертвых (некрополь) [27. С.77; 23. С.82]. Безусловно, менгиры являлись не просто символическими маркерами, но культовыми объектами, возможно, посвященными духам мест. Раскопки менгиров Черкасинского, Степное 1а [19], Лисьи горы [27] обнаружили, что под ними находились человеческие захоронения. Под менгирами Степное 1а и Черкасинским находились остатки трупосожжений с минимальным инвентарем – фрагментами керамики, каменными орудиями, костями животных. Характер этих захоронений (бедный инвентарь, отсутствие погребальных камер, сепаратное положение вне общего могильного поля) напоминает скорее символические жертвы, такие же как погребения младенцев в полах жилищ. Вполне возможно, что в эпоху бронзы существовали представления о том, что души умерших (либо какая-то часть их сущности) остаются при месте погребения и превращаются в духов, имеющих охранные функции. Подтверждением существования представлений о связи погребенного с местом погребения служат и периодические ритуальные ограбления могил, распространенные в эпоху бронзы. Менгир Лисьи Горы также необычен – под ним обнаружено погребение женщины с двумя детьми одинакового возраста, предположительно, близнецами. Захоронение явно имеет связь с близнечными мифами, символикой плодородия [17. С. 151].

Аллеи менгиров пространственно оказываются связанными не только с поселениями, но и с могильниками эпохи бронзы, либо составляют самостоятельные комплексы. Было высказано предположение о связи аллей менгиров с культом почитания степных духов [26. С.75]. Таким образом, можно предполагать, что менгиры и аллеи менгиров, располагавшиеся вне границ жилого пространства и могильных полей, являются своеобразными святилищами, посвященными духам мест. С существованиями в эпоху бронзы святилищ в урочищах связываются также и случайные находки антропо- и зооморфных фигурок [12; 31. С. 305]. Многие из них (знаменитый «Сидящий человек», скульптура «Голова лося», «Нуринский пест» и др.) были найдены вне культурных слоев археологических памятников в различных участках степи, но их принадлежность к эпохе бронзы определяется по аналогиям. Несколько зооморфных скульптур схожего стиля были обнаружены непосредственно на поселениях (пест в виде лапы животного и чаша с пос. Хрустальное, пест виде стилизованной головы барана с пос. Стрелецкое 1 и др.) [20; 28]. Вполне вероятно, что в бронзовом веке существовали тайные места, святилища, где практиковались различные обряды. С ними же можно связывать и случайные находки керамики и артефактов вне контекста поселений и могильников, при отсутствии вокруг следов конструкций, зольников и т.п. Их уединенное расположение предполагает, что эти обряды не были коллективными, предназначаясь для индивидуального контакта человека с природой, высшими силами.

2.3. Четвертый круг – духи природы, стихий, мест в неосвоенном пространстве

Свидетельства ритуальной деятельности человека – культовые объекты – располагались, очевидно, в пределах ближнего, освоенного пространства за пределами поселений. Здесь обитали «свои», «знакомые» духи и божества, дружественные или враждебные к людям. Однако в любом обществе существует более или менее большая мобильная группа населения, чья деятельность связана с дальними походами и путешествиями. Для общества эпохи бронзы Южного Зауралья к этой категории населения относились, несомненно, металлурги, добывающие руду в удаленных рудниках, охотники, воины. Судя по археологическим материалам можно с уверенностью говорить, что деятельность такого рода, связанная с дальними передвижениями, присутствовала в обществе, но нельзя точно сказать, являлись ли люди, ей занимавшиеся, отдельными социальными группами или все эти занятия являлись прерогативой элитной части общества. Время от времени за пределы освоенной территории выдвигались и относительно большие группы людей, что было связано с переселением на другие места, образованием новых поселений, торговой/обменной деятельностью, следы которой фиксируются в виде находок импортных вещей.

Безусловно, существовало большое количество традиций и обрядов, регулировавших взаимодействия человека с окружающей природой, миром, отражения которых мы не находим в археологических источниках, или не можем их интерпретировать. Например, трудно сказать однозначно, что обозначают единичные находки древних предметов, сделанные вне контекста археологических объектов – оброненную случайно вещь или намеренно оставленный в процессе ритуала дар божеству или духу места. Но поклонение природным силам нашло свое отражение, например, в различных проявлениях тотемистических культов – следах почитания различных животных. Как отмечают антропологи и приматологи, исследовавшие особенности поведения людей и человекообразных обезьян, для человека (а также высших приматов) характерно восприятие животных другого биологического вида в качестве общего собирательного образа («лев», «волк», «обезьяна» и пр.), в отличие от существ своего вида, которых они воспринимают как индивидуальности. Но, если в жизни приходится сталкиваться в близком общении с существами другого вида, то его представители также приобретают индивидуальные черты. Так, шимпанзе, которую познакомили со свиньями, начинает отличать их по фотографиям. И так же европеец, не общавшийся близко с азиатами, воспринимает их «на одно лицо», но для европейца, живущего в Азии, местные жители различаются также как и ему подобные [22. С.26]. Вероятно, тотем в древнем обществе являлся неким абстрактным образом животного, воплощающим присущие ему видовые характеристики – силу, ловкость, быстроту и т.п., вызывающие восхищение и поклонение.

Одним из примеров поклонения животным в обществе эпохи бронзы можно считать фиксирующийся в археологии культ змеи. С.Марчукова называет змею одним из древнейших и универсальных медицинских символов [24. С. 255-260]. В древнейших текстовых и изобразительных источниках змея как символ врачевания, ассоциирующийся с богами-врачевателями, фиксируется, начиная с древнейших цивилизаций Ассирии, Вавилона, Египта, Греции. Истоки змеиного культа уходят в глубокую древность и фиксируются на протяжении всей эпохи бронзы Центральной Евразии.

Существование змеиного культа отмечено у населения ямной, катакомбной, синташтинской, петровской, алакульской, покровской и срубной культур [18. С. 147-150]. Хотя этот культ и не являлся одним из центральных, его проявления были достаточно разнообразны. К ним относятся находки отдельных костей змей в погребениях и на поселениях, костей с отверстиями и пропилами, использовавшихся в качестве амулетов [33. С. 92], находки целых скелетов змей в могильниках [35]. Скелеты змей обнаружены в ряде погребений ямной культуры. Например, в могильнике Островной (Северо-Западный Прикаспий) в одном из погребений под циновкой лежали параллельно несколько скелетов змей [34. С. 65]. В могильнике Три Брата в одном из погребений были найдены два скелета больших змей, а в другом погребении – булавка с изображением змей [32. С. 141]. В кургане срубной культуры близ хутора Дурновского в бассейне реки Хопра было найдено погребение человека с ножом, кусками красной и белой краски и тремя костяками змей. Одна змея лежала в ногах погребенного, другая вдоль спины, головой к куску краски. Тела змей были зигзагообразно изогнуты, имитируя движение. Третья змея находилась на груди погребенного, свернутая клубком. Образность «инсталляций», создаваемых людьми эпохи бронзы в погребальном обряде, где вещи, люди, животные, играют символические «роли» в немой сцене, предстающей глазам археологов, не всегда доступна логике современного исследователя. Возможно, в символике подобных погребений воплощаются известные мифологические сюжеты, встречающиеся в разных вариантах у индоевропейских народов (так, погребенный мог представлять собой героя-змееборца или заклинателя змей; змея, «тянущаяся» головой к куску краски, могла являться воплощением мифа о чудовище, похитившем солнце). Но могли существовать и мифологические сюжеты, ныне исчезнувшие.

Отмечены изображения змей на керамических сосудах. Примечательно, что на сосудах разных археологических культур змеи изображались в различном стиле. На керамике срубной культуры змея изображается, как правило, отдельной картинкой в реалистичном стиле – хвост, голова, раздвоенный язык. На сосуде из могильника Полянки изображена процессия животных, среди которых идентифицируются пять лошадей, длинношеяя птица (лебедь?) и змея с раскрытой пастью. Снизу змею кусает какое-то мелкое животное, возможно, собака. Горизонтальный зигзаг, прочерченный поверх композиции, изображает, по мнению А.А.Формозова, воду. Вся эта сцена, видимо, представляет собой изображение какого-то мифологического сюжета. На сосуде из кургана у села Веселого схожее по стилистике изображение змеи вписано в ромб [32. С.140].

На сосудах алакульской культуры чаще встречаются стилизованные изображения змей. В наших коллекциях отмечено несколько сосудов, украшенных геометрическим орнаментом, имеющим «сбои» – нарушения в порядке чередования элементов. При внимательном рассмотрении очевидно, что сбои сделаны намерено; таким образом гончар с помощью стандартных элементов орнамента (треугольников, зигзагов, волн) изобразил змея, обернувшегося вокруг сосуда [21]. Семантика этого образа восходит, скорее всего, к мифам о змееподобном страже, стерегущем гору, пещеру, где спрятаны сокровища. Отголоски этого мифологического сюжета можно встретить в индоевропейских легендах и сказках о герое-змееборце. Символом горы в данном случае выступает сосуд.

Еще одним возможным изобразительным свидетельством змеиного культа может считаться находка, сделанная на поселении Степное8: в слое бытового мусора был обнаружен фрагмент кости животного с вычерченным рисунком – солнце и волнистая линия, накладывающаяся на него, которая вполне может быть изображением змеи и воплощать сюжет о Змее, заглатывающем солнце.

Свидетельством проявления культа змеи в эпоху бронзы считаются и находки предметов, передающих внешний облик змей. В основном это женские украшения – браслеты и кольца, имеющие форму спирали с закрученными в разные стороны окончаниями. Некоторые исследователи связывают с образом змеи и височные подвески в полтора оборота. Орнаменты на них – насечки, бугорки – имитируют кожу и орнаменты на теле змеи [33].

Безусловно, змея как животное обладает противоречивыми, отталкивающими и притягательными чертами. Человека издавна завораживали ее движение, способы охоты, загадочный образ жизни, свойство менять кожу и так далее. У всех народов, как правило, отношение к змеиным культам было двойственным, так как они олицетворяли и темные и светлые силы [24. С.265; 33. С.94]. В Атхарваведе змеи ассоциируются с болезнями, которые проникают в тело человека и которые шаман-жрец изгоняет из него посредством заговора [6. С. 528]. Змеи вызывали страх и в то же время почитались как символ мудрости – даже в сюжетах о змееборцах Змей является обладателем некоего секрета, сокровища, знания, которое необходимо приобрести герою, его побеждающему. В связи с ежегодной сменой кожи змеи вызывали у людей ассоциации с долголетием и бессмертием, постоянно возрождающейся жизненной силой [24. С. 255].

Змея, как очень сложный и многозначный образ, оказывается связанной в сознании человека со всеми стихиями – водой, землей, огнем, воздухом. Существует мнение, что змея издревле используется в качестве медицинского символа, так как, с точки зрения древних, здоровье происходит из гармонии стихий, воплощением которого она является. Змеи тесно связаны у многих народов и с фаллическими культами, где фаллос является символом плодородия, которое рассматривалось как синоним благополучия, богатства и здоровья.

Так же как и змеи, почитались и другие дикие животные. Об этом свидетельствует практически полное отсутствие в составе жертвенников на поселениях и в могильниках остатков диких зверей, птиц, рыб. Лишь в нескольких известных единичных случаях дикие животные были умерщвлены в качестве жертвы, но, скорее всего, эти животные при жизни были ручными и в обряде выступали как домашние. Например, в п.13 к.4 могильника Степное 1 при погребении девушки находился скелет крупного грызуна, заколотого костяной проколкой. Семантика древних жертвоприношений явно отражает постулат о том, что в жертву богам человек может приносить только то, что является его собственным имуществом, сделано, выращено собственными руками. Домашние животные, таким образом, являлись собственностью человека, дикие – не являлись, и поэтому не могли использоваться в жертвоприношениях. Так устанавливалась священная принадлежность диких животных чужой среде, иному миру, за пределами человеческого пространства. Тем не менее, человек использовал дикую природу как в качестве источника материальных благ (о чем свидетельствуют следы охоты – кости и изделия из костей, остатки шкур диких животных и пр.), так и как источник магической силы, обереги. Большинство амулетов, находимых в погребениях детей и взрослых, сделано из зубов диких животных – лисиц, волков, медведей. Вероятно, используя их в качестве оберегов, человек стремился привлечь для защиты силы природы и некие мистические образы животных, служившие их воплощением.


Список литературы

1. Алаева И.П. Традиция детских погребений на синташтинских и петровских памятниках Южного Зауралья [Текст] / И.П. Алаева // Материалы XXX Урало-Поволжской археологической конференции молодых ученых. – Самара: СамГУ, 1998. – С.84-85.

2. Арутюнов С.А. О сакральных быках и баранах [Текст] / С.А. Арутюнов // Арии степей Евразии: эпоха бронзы и раннего железа в степях Евразии и на сопредельных территориях. Сборник памяти Е.Е. Кузьминой. – Барнаул: Издательство Алтайского государственного университета, 2014. – С. 137-146

3. Байбурин А.К. Ритуал в традиционной культуре [Текст] / А.К. Байбурин. – СПб.: Наука, 1993. – 240 с.

4. Виноградов Н.Б. Планиграфия и архитектура укрепленного поселения бронзового века Устье I [Текст] / Н.Б. Виноградов // Древнее Устье. Укрепленное поселение бронзового века в Южном Зауралье. – Челябинск: Абрис, 2013. – С.16-142.

5. Виноградов Н.Б., Берсенева Н.А. Интрамуральные захоронения детей на поселениях первой трети II тыс. до н.э. (в Южном Зауралье) [Текст] / Н.Б. Виноградов, Н.А. Берсенева // Археология, этнография и антропология Евразии. – № 3 (55), 2013. – С. 59-67.

6. Гамкрелидзе Т.В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы [Текст] / Т.В. Гамкрелидзе, Вяч.Вс. Иванов. – Тбилиси: Изд-во Тбилис. ун-та, 1984. – Т. I-II. – 1325 с.

7. Головнев А.В. Этничность и мобильность [Текст] / А.В. Головнев // Этничность в археологии или археология этничности? – Материалы круглого стола. – Челябинск: Рифей, 2013. – С. 114-134.

8. Голубева Н.А., Кончаловская М.М. Территориальная идентичность и ценностные ориентации как факторы структурирования социального пространства [Текст] / Н.А. Голубева, М.М. Кончаловская // Психологические исследования. – Т. 6 (32), 2013. – С.6-23.

9. Дашковский П.К. Структурализм и археология: теоретико-методологические основы мировоззренческих реконструкций в скифо-сакской номадологиии [Текст] / П.К. Дашковский // Арии степей Евразии: эпоха бронзы и раннего железа в степях Евразии и на сопредельных территориях. – Сборник памяти Е.Е. Кузьминой. – Барнаул: Издательство Алтайского государственного университета, 2014. – С.479-487.

10. Дюмезиль Ж. Верховные боги индоевропейцев [Текст] / Ж. Дюмезиль. – М.: Наука, 1986. – 243 с.

11. Епимахов А.В., Епимахова М.Г. О мегалитических традициях эпохи бронзы [Текст] / А.В. Епимахов, М.Г. Епимахова // Человек в пространстве древних культур. – Мат-лы Всероссийской научной конференции. – Челябинск: Музей-заповедник «Аркаим», 2003. – С.84-86.

12. Зданович Г.Б. Бронзовый век Урало-Казахстанских степей [Текст] / Г.Б. Зданович. – Свердловск: Издательство Уральского университета, 1988. – 183 с.

13. Зданович Г.Б. Аркаим : арии на Урале. Гипотеза или установленный факт? [Текст] / Г.Б. Зданович // Фантастика и наука (Гипотезы. Прогнозы): междунар. ежегодник. – М.: Наука, 1992. – Вып. 25. – С. 256–271.

14. Зданович Д.Г. Княженские курганы: точка на археологической карте [Текст] / Д.Г. Зданович // Аркаим – Синташта: древнее наследие Южного Урала. – К 70-летию Г.Б. Здановича. – Ч.1. – Челябинск: изд-во Челябинского государственного университета, 2010. – С. 162-178.

15. Зданович Д.Г., Кириллов А.К. Курганные памятники Южного Зауралья [Текст] / Д.Г. Зданович, А.К. Кириллов. – Археоастрономические аспекты исследования. – Челябинск: ООО РА «Крокус», 2002. – 76 с.

16. Кириллов А.К., Зданович Г.Б. Археоастрономические аспекты исследования на городище Аркаим (эпохи бронзы) [Текст] / А.К. Кириллов, Г.Б. Зданович // Археоастрономия: проблемы становления. – М.: Ин-т археологии РАН, 1996. – С.69-71.

17. Куприянова Е.В. Тень женщины : Женский костюм эпохи бронзы как «текст» : (по материалам некрополей Южного Зауралья и Казахстана) [Текст] / Е.В. Куприянова. – Челябинск: АвтоГраф, 2008. – 244 с.

18. Куприянова Е.В. В поисках истоков древней медицины: Аркаим и вокруг (археологическое расследование) [Текст] / Е.В. Куприянова. – Челябинск: Жираф, 2011. – 178 с.

19. Куприянова Е.В. Могильник эпохи бронзы Степное 25 [Текст] / Е.В. Куприянова // Вестник археологии, антропологии и этнографии. – №2 (25), 2014. – С.35-39.

20. Куприянова Е. В., Якимов А.С., Сафарова Л.Р., Баженов А.И. Особенности стратиграфии поселения Стрелецкое 1 (предварительные результаты исследований) [Текст] / Е.В. Куприянова, А.С. Якимов, Л.Р. Сафарова, А.И. Баженов // Этнические взаимодействия на Южном Урале. – Челябинск: Рифей, 2013. – С.82-102.

21. Куприянова Е.В., Зданович Д.Г. «Эпоха геометров»: пространство и время как факторы организации орнаментальных композиций бронзового века Южного Урала [Текст] / Е.В. Куприянова, Д.Г. Зданович // Вопросы археологии Урала. – Сборник научных статей к 70-летию В.Т. Ковалевой. – Вып. 26. – Екатеринбург; Сургут: Магеллан, 2011. – С.64-79.

22. Марков А.В. Эволюция человека. Обезьяны. Кости и гены. [Текст] / А.В. Марков. – Т.1. – М.: Астрель, 2011. – 512 с.

23. Марков С.С. Песчаная аллея менгиров: к проблеме интерпретации аллей менгиров Южного Зауралья [Текст] / С.С. Марков // Человек в пространстве древних культур. – Мат-лы Всероссийской научной конференции. – Челябинск: Музей-заповедник «Аркаим», 2003. – С. 78-82.

24. Марчукова С.М. Медицина в зеркале истории [Текст] / С.М. Марчукова. – М.: Издательство «Европейский дом», 2003. – 272 с.

25. Парпола А. Праарийская религия, Насатьи и колесница [Текст] / А. Парпола // Арии степей Евразии: эпоха бронзы и раннего железа в степях Евразии и на сопредельных территориях. – Сборник памяти Е.Е. Кузьминой. – Барнаул: Издательство Алтайского государственного университета, 2014. – С.58-69.

26. Петров Ф. Н. Ритуальное взаимодействие человека и мира: на материале археологических памятников степного Зауралья [Текст] / Ф.Н. Петров // Человек в пространстве древних культур. – Мат-лы Всероссийской научной конференции. – Челябинск: Музей-заповедник «Аркаим», 2003. – С.73-77.

27. Петров Ф.Н. Материалы исследований одиночного менгира Лисьи горы [Текст] / Ф.Н. Петров // Куприянова Е.В. Тень женщины : Женский костюм эпохи бронзы как «текст» : (по материалам некрополей Южного Зауралья и Казахстана). – Челябинск: АвтоГраф, 2008. – С. 236-243.

28. Петров Ф.Н. Каменный пест с зооморфным навершием с поселения эпохи бронзы Хрустальное III [Текст] / Ф.Н. Петров // Аркаим – Синташта: древнее наследие Южного Урала. – К 70-летию Г.Б. Здановича. – Ч.1. – Челябинск: изд-во Челябинского государственного университета, 2010. – С. 207-214.

29. Полякова Е.Л. Космос древних (по материалам мегалитических памятников Южного Зауралья [Текст] / Е.Л. Полякова // Человек в пространстве древних культур. – Мат-лы Всероссийской научной конференции. – Челябинск: Музей-заповедник «Аркаим», 2003. – С. 77-78.

30. Седых В.Н. Святилища, кумиры, храмы… [Текст] / В.Н. Седых // Святилища: археология ритуала и вопросы семантики. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 2000. – С.16-19.

31. Усманова Э.Р. Сюжет пятый. «Если звезды зажигают…» [Текст] / Э.Р. Усманова // Памятники Лисаковской округи: археологические сюжеты. – Караганда; Лисаковск: Tengri Ltd., 2013. – С. 304-306.

32. Формозов А.А. Материалы к изучению искусства эпохи бронзы юга СССР [Текст] / А.А. Формозов // Советская археология. – № 2, 1958. – С.137-142.

33. Халяпин М.В. К вопросу о культе змеи у населения срубной культурно-исторической общности [Текст] / М.В. Халяпин // Етнічна історія та культура населення Степу та Лісостепу Євразії (від кам'яного віку по раннє середньовіччя). – Матеріали міжнародної археологічної конференції. – Дніпропетровськ, 1999. – С.92-94.

34. Шишлина Н.И. Северо-западный Прикаспий в эпоху бронзы (V-III тысячелетия до н.э.) [Текст] / Н.И. Шишлина. – Труды ГИМ. – Вып.165, 2007. – 400 с.

35. Jones-Bley K. Early and Middle Bronze Age pottery from the Volga-Don steppe [Text] / K. Jones-Bley. – Oxford: Archaeopress : [Distributed by] Hadrian Books, 1999. – 171 p.

36. Grottanelli C. Yoked horses, twins, and the powerful lady: India, Greece, Ireland and elsewhere [Text] / C. Grottanelli // Journal of Indo-Europeans Studies. – Vol. 14, № 1-2, 1986. – P. 125-152.

37. Molchanov I.V. Invenroty of small finds [Text] / I.V. Molchanov // Krause R. And L.Koryakova (ed.). Multidisciplinary investigations of the Bronze Age settlements in the Southern Trans-Urals (Russia). – Bonn: Verlag Dr.Rudolf Habelet GmbH, 2013. – P.147-169.

38. Scott Littleton C. Some possible Indo-European themes in the Iliad [Text] / C. Scott Littleton // Myth and Law among the Indo-Europeans. – Berkley; Los Angeles; London: University of California press, 1970. – P. 229-246.


Куприянова Елена Владиславовна — канд. ист. наук, директор Учебно-научного центра изучения проблем природы и человека ЧелГУ.

Рабочий адрес и телефон: 454136, г. Челябинск, ул. Молодогвардейцев, 57А (учебный корпус ЧелГУ № 4), каб.117. Тел.: 799-72-58.

Домашний адрес и телефон: 454136, г. Челябинск, ул. Молодогвардейцев, д. 66Б, кв. 26; 8-902-603-13-42 сот.

Электронная почта: dzdan@mail.ru


Kupriyanova Elena Vladislavovna – PhD, director of Scientific and educational center of study the problems of nature and man Chelyabinsk state university

Adress: 454136, Molodogvardeitsev st., 57A, room 117, Chelyabinsk, Russia. Phone: 799-72-58

Home adress: 454136, Molodogvardeitsev st., 66B-26, Chelyabinsk, Russia. Mobile phone: 8-902-603-13-42

E-mail: : dzdan@mail.ru

 

The structuring of sacral space for the Bronze Age man

The need in structuring of space was appear in men community in period of separation from the nature and creation of human culture, which was secondary for it. The territory identity is one of the most important factors of space structure for the man community; like in individual space of any people we can separate some areas – intimae, personal, social and public. In the article we research the mythological aspect of space structure of ancient community on the example of Bronze Age society of South Trans-Urals.

Key words: archaeology, Bronze Age, Indo-Europeans, South Trans-Urals, world-view, structure of space, local cults, settlement

 

References

1. Alaeva, I.P. (1998), “Traditsiya detskih pogrebeniy na sintashtinskih i petrovskoh pamyatnikah Yuzhnogo Zaural’ya” [=The tradition of children’s burial on the sintashta ahd petrovka sites of South Trans-Urals], in “Materialy XXX Uralo-Povolzhskoi arheologicheskoi konferentsii molodyh uchenyh” [=The materials of XXX Volga-Ural archaeological conference of young scientiests], Samara, pp. 84-85 (In Russ.).

2. Arutyunov, S.A. (2014), “O sakral’nyh bykah I baranah” [=About the sacral bulls and rams], in “Arii stepei Evrazii: epoha bronzy I rannego zheleza v stepyah Evrazii i na sopredel’nyh territoriyah” [=The Aryans in the Eurasian Steppes: the Bronze and Early Iron Ages in the Steppes of Eurasia and Contiguous Territories], Barnaul: Izdatel’stvo Altaiskogo gosudarstvennogo universiteta, p. 137-146 (In Russ.).

3. Baiburin, A.K. (1993), “Ritual v traditsionnoi culture” [=The Rite in the traditional culture], Sankt-Peterburg: Nauka, 240 p. (In Russ.).

4. Vinogradov, N.B. (2013), “Planigrafiya i arhitektura ukreplennogo poseleniya bronzovogo veka Ust’ye I” [=The planigraphy and architecture of fortified Bronze Age settlement Ust’ye I], in “Drevnee Ust’ye. Ukreplennoe poselenie bronzovogo veka v Yuzhnom Zaural’ye” [=The ancient Ust’ye. The fortified settlement of Bronze Age in the South Trans-Urals], Chelyabinsk, pp.16-142 (In Russ.).

5. Vinogradov, N.B. and Berseneva, N.A. (2013), “Intramural’nye zahoroneniya detei na poseleniyah pervoi treti II tys. do n.e.” [=The intramural children’s burials on the settlements of second part of II millenium BC], in “Arheologiya, etnografiya i antropologiya Evrazii” [=The archaeology, ethnography and anthropology of Eurasia], № 3 (55), 2013, pp. 59-67 (In Russ.).

6. Gamkrelidze, T.V. and Ivanov, V.V. (1984), “Indoevropeiskiy yazyk i indoevropeitsy” [= The Indo-European language and Indo-Europeans], Tbilisi: Izd-vo Tbilis. Un-ta, Т. I-II, 1325 p. (In Russ.).

7. Golovnev, A.V. (2013), “Etnichnost’ i mobil’nost’” [= The ethnisity and the mobility], in “Etnichnost’ v arheologii ili arheologiya etnichnosti” [= The ethnisity in archaeology or archarology of ethnisity?], Chelyabinsk: Rifey, pp. 114-134 (In Russ.).

8. Golubeva, N.A. and Konchalovskaya, M.M. (2012), “Territorial’naya identichnost’ I tsennostnye orientatsii kak factory strukturirovaniya sotsial’nogo prostranstva” [= The territorial identity and orientation of values as a factors of the structuring of social space], in “Psihologicheskie issledovaniya” [= The Psychological researches], T. 6(32), pp.6-23 (In Russ.).

9. Dashkovskiy, P.K. (2014), “Strukturalizm i arheologiya: teoretico-metodologicheskie osnovy mirovozzrencheskih reconstruktsiy v skifo-sakskoi nomadologii” [= The Structuralism and archaeology: theoretical and methodological base of world-view reconstructions in skypho-sack nomadology], in “Arii stepei Evrazii: epoha bronzy I rannego zheleza v stepyah Evrazii i na sopredel’nyh territoriyah” [=The Aryans in the Eurasian Steppes: the Bronze and Early Iron Ages in the Steppes of Eurasia and Contiguous Territories], Barnaul: Izdatel’stvo Altaiskogo gosudarstvennogo universiteta, pp. 479-487 (In Russ.).

10. Duymezil’, Zh. (1986), “Verhovnye bogi indoevropeitsev” [= The greatest gods of Indo-Europeans], Moskva: Nauka, 243 p. (In Russ.).

11. Epimahov, A.V and Epimahova M.G. (2003), “O megaliticheskih traditsyyah epohi bronzy” [=About megalithyc traditions of Bronze Age], in “Chelovek v prostranstve drevnih kul’tur” [=The Man in the space of ancient cultures], Chelyabinsk, pp. 84-86 (In Russ.).

12. Zdanovich, G.B. (1988), “Bronzovyi vek Uralo-Kazahstanskih stepei” [=The Bronze Age of Ural-Kazakhstan steppes], Sverdlovsk, 183 p. (In Russ.).

13. Zdanovich, G.B. (1992), “Arkaim: Arii na Urale. Gipoteza ili ustanovlennyi fakt?” , in “Fantastika i nauka (Gipotezy. Prognozy)” [=Fantastic and science (Hypothesis. Forecasts], M., Vyp. 25, pp. 256–271 (In Russ.).

14. Zdanovich, D.G. (2010), “Knyazhenskiye kurgany: tochka na arheologicheskoi karte” [=Knyazhensk’ kurgans: the point on the archaeological map], in “Arkaim – Sintashta: drevnee naslediye Yuzhnogo Urala” [=Arkaim – Sintashta: the ancient heritage of South Ural], Ch.1, Chelyabinsk, pp. 162-178 (In Russ.).

15. Zdanovich, D.G. and Kirillov, A.K. (2002), “Kurgannyye pamyatniki Yuzhnogo Zaural’ya” [=The kurgan’s sites of South Trans-Urals], Chelyabinsk, 76 p. (In Russ.).

16. Kirillov, A.K. and Zdanovich, G.B. (1996), “Arheoastronomicheskiye aspekty issledovaniya na gorodishe Arkaim (epoha bronzy)” [=The archaeoastronomical researches on the Arkaim settlement (Bronze Age)], in “Arheoastronomiya: problemy stanovleniya” , M., pp.69-71 (In Russ.).

17. Kupriyanova, E.V. (2008), “Ten’ zhenshiny: zhenskii kostyum epohi bronzy kak tekst (po materialam necropolei Yuzhnogo Zauralya i Kazahstana)” [=The shadow of woman: the woman’s costume of Bronze Age like a text (on the materials of necropolis of South Trans-Urals and Kazakhstan)], Chelyabinsk, 244 p. (In Russ.).

18. Kupriyanova, E.V. (2011), “V poiskah sledov drevnei meditsiny: Arkaim i vokrug (arheologicheskoye rassledovaniye)” [=In the search of trace of ancient medicine: Arkaim and around (archaeological investigation)], Chelyabinsk, 178 p. (In Russ.).

19. Kupriyanova, E.V. (2014), “Mogil’nik epohi bronzy Stepnoye 25” [=The cemetery of Bronze Age Stepnoye 25], in “Vestnik arheologii, antropologii i etnografii” [=The messenger of archaeology, anthropology and ethnography], №2 (25), pp.35-39 (In Russ.).

20. Kupriyanova, E.V., Yakimov A.S., Safarova L.R. and Bazhenov A.I. (2013), “Osobennosti stratigrafii poseleniya Streletskoye I (predvaritel’nuye rezul’taty issledovanii)” [=The feature of stratigraphy of Streletskoye I settlement (preliminary results of research)], in “Etnicheskiye vzaimodeistviya na Yuzhnom Urale” [=The ethnic interactions on the South Ural], Chelyabinsk, pp.82-102 (In Russ.).

21. Kupriyanova, E.V. and Zdanovich D.G. (2011), “Epoha geometrov: prostranstvo i vremya kak faktory organizatsii ornamental’nyh kompozitsii bronzovogo veka Yuzhnogo Urala” [=”The geometric epoch”: the srace and the time as a factors of organization of art compositions on the Bronze Age of South Ural], in “Voprosy arheologii Urala” [=The questions of archaeology of Ural], Ekaterinburg: Surgut, vyp.26, pp.64-79 (In Russ.).

22. Markov, A.V. (2011), “Evolyutsiya cheloveka” [= The evolution of men], M.: Astrel’, 512 p. (In Russ.).

23. Markov, S.S. (2003), “Peschanaya alleya mengirov: k probleme interpretatsii alley mengirov Yuzhnogo Zaural’ya” [=Peschyanaya alley of menhirs: to the problems of interpretation alleys of menhirs on the South Ural], in “Chelovek v prostranstve drevnih kul’tur” [=The Man in the space of ancient cultures], Chelyabinsk, pp. 78-82 (In Russ.).

24. Marchukova, S. (2003), “Meditsina v zerkale istorii” [=The medicine in the mirror of history], M., 272 p. (In Russ.).

25. Parpola, A. (2014), “Praariiskaya religiya, Nasatyi I kolesnitsa” [= The Pra-Aryan religion, Nasatyi and the chariot], in “Arii stepei Evrazii: epoha bronzy I rannego zheleza v stepyah Evrazii i na sopredel’nyh territoriyah” [=The Aryans in the Eurasian Steppes: the Bronze and Early Iron Ages in the Steppes of Eurasia and Contiguous Territories], Barnaul: Izdatel’stvo Altaiskogo gosudarstvennogo universiteta, pp.58-69 (In Russ.).

26. Petrov, F.N. (2003), “Ritual’noye vzaimodeistviye cheloveka i mira: na materiale arheologicheskih pamyatnikov stepnogo Zaural’ya” [=The ritual interaction the men and the world: on the materials of archaeological sites of steppe Trans-Urals], in “Chelovek v prostranstve drevnih kul’tur” [=The Man in the space of ancient cultures], Chelyabinsk, pp. 73-77 (In Russ.).

27. Petrov, F.N. (2008), “Materialy issledovanii odinochnogo mengira Lis’yi gory” [=The materials of research of the single menhir “Fox mountains”], in Kupriyanova, E.V. “Ten’ zhenshiny: zhenskii kostyum epohi bronzy kak tekst (po materialam necropolei Yuzhnogo Zauralya i Kazahstana)” [=The shadow of woman: the woman’s costume of Bronze Age like a text (on the materials of necropolis of South Trans-Urals and Kazakhstan)], Chelyabinsk, pp. 236-243 (In Russ.).

28. Petrov, F.N. (2010), “Kamennyi pest s zoomorfnym navershiyem s poseleniya epohi bronzy Hrustal’noye I” [=The stone tamper with zoomorphic head from the Bronze Age settlement Hrustal’noye I], in “Arkaim – Sintashta: drevnee naslediye Yuzhnogo Urala” [=Arkaim – Sintashta: the ancient heritage of South Ural], Ch.1, Chelyabinsk, pp. 207-214 (In Russ.).

29. Polyakova, E.L. (2003), “Kosmos drevnih (po materialam megaliticheskih pamyatnikov Yuzhnogo Zaural’ya)” [=The cosmos of ancient man (on the materials of megalithic sites of South Trans-Urals], in “Chelovek v prostranstve drevnih kul’tur” [=The Man in the space of ancient cultures], Chelyabinsk, pp. 77-78 (In Russ.).

30. Sedyh, V.N. (2000), “Svyatilisha, kumiry, hramy...” [=The sanctuaries, idols, temples...], in “Svyatilisha: archeologiya rituala i voprosy semantiki” [=The sanctuaries: archaeology of rite and semantic questions], SPb., pp.16-19 (In Russ.).

31. Usmanova, E.R. (2013), “Syuzhet pyatyi. “Esli zvezdy zazhigayut...” [=Chapter five. “If the stars light up...”], in “Pamyatniki Lisakovskoi okrugi: arheologicheskiye syuzgety” [=The sites of Lisakovsk region: the archaeological stories], Lisakovsk; Karaganda, pp. 304-306 (In Russ.).

32. Formozov, A.A. (1958), “Materialy k izucheniyu iskusstva epohi bronzy yuga SSSR” [= The materials for research of Bronze Age art of south part of USSA], in “Sovetskaya arheologiya” [= Soviet archaeology], № 2, pp.137-142 (In Russ.).

33. Halyapin, M.V. (1999), “K voprosu o kul’te zmei u naseleniya crubnoi kul’turno-istoricheskoi obsh’nosti” [= To the question about snake cult on the Srubnaya cultural-historical community], in “Etnichna istoriya ta kul’tura naselenn’a Stepu ta Lisostepu Evrazii (vid kamyanogo viku po ranne serednovichch’a): Materiali mizhnarodnoi arheologichnoi konferentsii”, Dnipropetrovsk, pp.92-94 (In Russ.).

34. Shyshlina, N.I. (2007), “Severo-Zapadnyi Prikaspiy v epohu bronzy (V-III tys. do n.e.)” [=The North-West Prikaspiy in Bronze Age (V-III millenium BC)], Trudy GIM, Vol. 165, 400 p. (In Russ.).

35. Jones-Bley, K. (1999), “Early and Middle Bronze Age pottery from the Volga-Don steppe”, Oxford: Archaeopress : [Distributed by] Hadrian Books, 171 p.

36. Grottanelli, C. (1986), “Yoked horses, twins, and the powerful lady: India, Greece, Ireland and elsewhere”, in “Journal of Indo-Europeans Studies”, Vol. 14, № 1-2, pp. 125-152.

37. Molchanov, I.V. (2013), “Invenroty of small finds”, in Krause R. And Koryakova L. (ed.). “Multidisciplinary investigations of the Bronze Age settlements in the Southern Trans-Urals (Russia)”, Bonn: Verlag Dr.Rudolf Habelet GmbH, pp.147-169.

38. Scott Littleton, C. (1970), “Some possible Indo-European themes in the Iliad”, in “Myth and Law among the Indo-Europeans”, Berkley; Los Angeles; London: University of California press, pp. 229-246.