Индоевропейский погребальный обряд, Ригведа и Авеста

Погребения аркаимского культурного круга лучше всего документированы могильником Синташта. Эти погребения, как и те, которые обнаружены на других памятниках аркаимского типа, сильно различаются в своих деталях; их различия – отдельная аналитическая проблема. Тем не менее, взятые в качестве группы, эти погребения, как показал В.Ф. Генинг, археологически свидетельствуют о многих аспектах погребальных ритуалов, описанных в текстах древнего индоиранского происхождения, а именно в Ригведе и Авесте (Генинг, 1977; Gening, 1979). Они, таким образом, представляют в наше распоряжение одно из наиболее ранних свидетельств существования культуры, которая почти с полной уверенностью может быть названа индоевропейской, если не индоиранской.

К сожалению, не существует «розеттского камня» для расшифровки археологических источников. Мы не можем обратиться к какому-то отдельному тексту или древнему автору и сказать: «здесь» есть решение ранее не разрешенных вопросов. Проблему осложняет то обстоятельство, что Ригведа и Авеста противоречат не только друг другу, но и сами себе[1]. Ригведа и Авеста – одни из самых древних ритуальных текстов, которые нам известны; чтобы руководствоваться этими текстами, мы должны попытаться понять их зачастую темный смысл, однако делать это нужно с большой тщательностью и осторожностью. Проблема еще больше осложняется различиями в возрасте текстов и неполнотой Авесты. Все же мы не можем пренебречь этими текстами, так как они могут помочь нам перебраться через трясину археологических материалов, которые зачастую также темны, противоречивы и запутаны.

Авеста, священная книга парсов, была составлена Зороастром и его последователями, которые пытались стереть из памяти более ранние обычая индоиранцев. Не, несмотря на их старания, следы этих ранних традиций можно собрать из текстов по крупицам, зачастую они совпадают с теми данными, которые даем нам Ригведа. Датировка Авесты является спорной, поскольку мы даже не знаем, когда жил сам Зороастр. Лучше всего предположить дату около 628 г. до н.э., но есть утверждения, что это быдл намного раньше – за 6000 лет до Платона. Тем не менее, все исследователи согласны с тем, что Авеста сохранила факты, которые намного старше 800 г. до н.э.

Авестийский погребальный ритуал

Авеста предписывает экскарнация тел умерших; как только они утратят плоть, кости следует поместить в оссуарий. Только в случае плохой погоды в качестве временной меры разрешалась ингумация тел. Поэтому тело должно быть взято «с глины, или с камней, или из оштукатуренного дома и положено в такое место, о котором известно, что там всегда есть пожирающие трупы собаки и пожирающие трупы птицы» (ВД. VIII. 10; Darvesteter, 1885, p. 98)[2].

Геродот сообщает, что позднее персы избавлялись от мертвых тел таким же способом: «Есть, однако, другой обычай, связанный с захоронением умерших, о котором не говорят открыто, и это есть что-то вроде тайны. Он таков, что перса мужского пола никогда не хоронят прежде, чем тело не растерзают птицы или собаки. Я достоверно знаю, что этот обычай есть у магов, ведь они делают это вполне открыто. Вообще же персы, однако, покрывают тело воском и затем хоронят его» (Herodotus, 1954, p. 98-99).

Хотя в Авесте можно найти упоминания и о кремации, и о погребении (в земле), оба этих способа осуждаются. Таковы, например, упоминания о «сжигающих трупы» nasu-pāka[3] (Bartholomae, 1904, s. 1059; Gamkrelidze, Ivanov, 1995, p. 727). В Авесте описывается, как Ахура-Мазда приказывает Зороастру: «убеди каждого в телесном мире, о Спитама Заратуштра, разрушить дахмы» (ВД. VII. 50) (то есть, отказаться от захоронений в земле и сложных погребальных сооружений). Однако предыдущее утверждение Ахуры-Мазды – «когда труп умершего человека пролежит в земле пятьдесят лет, о Спитама Заратуштра, тогда земля снова станет чистой» (ВД. VII. 48) – ясно показывает, что ингумация имела место, а «осквернение» земли считалось временным. Как полагает Бойс (Boyce, 1996, p. 326), выставление трупов на первых порах не было принято или навязано повсеместно.

Погребальный обряд по описанию Ригведы

Традиционная датировка Ригведы – 1500 г. до н.э., и основной способ обращения с умершими здесь – кремация. Однако в Ригведе есть несколько случаев, указывающих, что практиковалась и ингумация, а также описан процесс ингумации. Это видно из РВ X. 16.1 («Не сжигай его дотла, Агни, не поглощай его в своем пламени. Не истребляй его покровы, его плоть» (O'Flaherty, 1981, p. 49)[4] и в РВ X.18.11 («Раскройся земля, не дави его! Будь легкой для него, чтобы он вошел и погрузился в тебя. Земля, укрой его, как мыть укрывает сына своим подолом» (O'Flaherty, 1981, p. 53). В первом отрывке представлена частичная кремация, а во втором мы имеем явное упоминание о захоронении тела в земле.

Литвинский (1967) предположил, что кремация и экскарнация были альтернативными формами одного и того же ритуала. Это, действительно, может объяснить существование кремации, однако мы вправе ожидать большего количества свидетельств об обряде экскарнации трудов, который примечателен своим отсутствием за пределами иранского мира. Гамкрелидзе и Иванов (Gamkrelidze, Ivanov, 1995, p.730) высказали предположение о том, что кремация была мерой против распространения чумы; центром, откуда распространялась чума, как кажется, был Египет, куда она была занесена об области Великих африканских озер. Может быть, это был страх перед болезнями, инспирированный разложением трупов. В ВД. VII. 45-50 Зороастр спрашивает, сколько времени требуется, чтобы тело обратилось в прах, если оно выставлено на поверхности, погребено в земле или размещается в дахме (погребальном сооружении). Ответ – один год, пятьдесят лет и пока не разрушится погребальное сооружение[5]. Можно предположить, что тело, размещенное в погребальном сооружении, было набальзамировано – возможно, покрыто воском, как об этом говорит Геродот. Здесь мы можем видеть, как Зороастр доносит до нас сведения о тех обычаях, которые он осуждает. Действительно, в ВД. VII. 58 дахмы описаны как места порчи, разложения и развития болезней (Boyce, 1996, p. 326)[6]. В ВД.VIII. 35 могила упоминается как место тьмы, связанное с зороастрийским адом[7].

Указания на то, что кремация и ингумация у индоевропейцев могли быть взаимозаменяемыми формами обряда, можно обнаружить в письменных памятниках разных ветвей индоевропейских языков. Беовульф, например, дает нам описания двух захоронений, по одному на каждый из ритуалов (см.: Heaney, 2000)[8]. Есть сведения о существовании двух ритуалов у хеттов. Хеттский царский погребальный обряд предписывает кремацию[9], но Хаттусили I, во времена Старого Царства, завещал похоронить себя в земле. Столь же противоречивые данные есть и о древних исландцах[10]. В Греции, где обычным обрядом была ингумация, после XIII в. до н.э. большое распространение получила кремация, а в VIII-IV вв. до н.э. обы обряда практиковались на равных правах (Garland, 1985, p. 34,126). Между 150 и 300 гг. н.э. в римском погребальном ритуале произошел переход от кремации к ингумации (Morris, 1992, p.201). Чередование этих двух обрядов – не та загадка, которую мы можем здесь разгадать.

Погребения Синташты и индоевропейский погребальный обряд

Несколько лет тому назад в своей статье я попыталась дать характеристику индоевропейского погребального обряда (Jones-Bley, 1997). Приняв за отправную точку построений восемь позиций, установленных Марией Гимбутас (Gimbutas, 1974), я добавила к ним литературные и археологические свидетельства, модифицировала эти позиции и перестроила их в порядке значимости. Думаю, что будет полезно рассмотреть эти позиции заново применительно к захоронениям из Синташты:

1. Индивидуальное погребение.

2. Курган.

3. Погребальные сооружения в виде жилищ.

4. Разделение погребений на классы по наличию/отсутствию погребального инвентаря и архитектурной сложности.

5. Центральные мужские захоронения и подчиненное положение погребений женщин и детей.

6. Жертвоприношения людей и животных, включая обычай «сати».

7. Размещение умерших на полах могильных ям в скорченной позиции.

8. Захоронения животных в отдельных могилах.

Первая позиция – индивидуальные погребения – у Гимбутас специально не оговорена. Нужно уточнить, что я имею здесь в виду «единовременные» или «однократные» захоронения. Некоторые захоронения Синташты названы «коллективными», так как в погребальной камере находилось несколько скелетов. Однако они были помещены в могилу в одно время и поэтому такие захоронения являются «однократными» в отличие от столь обычных в неолите погребений с подзахоронениями трупов (особенно часто – в мегалитических гробницах). Такие захоронения часто также называют коллективными или общими. Чтобы избежать путаницы в терминологии, эти неолитические погребения лучше было бы назвать «повторными погребениями».

На Синташте пять погребальных памятников: 1) СМ – большой грунтовый могильник с 40 могилами, 2) С I – сложный курганный комплекс с 16 могилами, С II – малый грунтовый могильник с 10 могилами, 4) С III – небольшой курган с одним погребением, 5) СБ – большой курган, ограбленный в древности. Эти погребения, вместе с более ранними и более поздними захоронениями евразийских степей, так же, как и захоронения, обнаруженные в более западных областях, позволяют проиллюстрировать все восемь позиций.

1. Индивидуальные погребения. Все захоронения Синташты попадают в категорию «однократных» захоронений. Здесь нет следов повторного вскрытия погребальных камер. Индивидуальные погребения получили широкое распространение в степях вместе с ранними «ямниками» и к эпохе средней бронзы стали доминирующей формой захоронений.

Ригведа описывает индивидуальное захоронение вначале в гимне X. 14, в центре которого Яма – царь мертвых, а затем еще в нескольких гимнах, которые отсылают умерших к Яме (РВ, Х,16, Х,18, Х,58, Х,135, Х,154 (O'Flaherty, 1981). Однако в РВ не упоминаются повторные захоронения. РВ Х,135 ясно говорит, что захоронения были индивидуальными. В этом гимне мальчик оплакивает смерть своего отца, и его воображение следует за отцом в царство Ямы. Индоевропейские источники изобилуют описаниями однократных захоронений, но я не знаю в них примеров описания вскрытия могилы для подзахоронения трупов. Есть, однако, сведения о погребениях, содержащих несколько тел, и этот тип могил мы можем обнаружить на Синташте.

2. Курган. Курганы были возведены над большинством синташтинских могильных ям. Только три захоронения взрослых и многие из детских захоронений СМ не имели курганов. Ни один из курганов не имел значительной высоты. Сохранившиеся курганы были высотой всего лишь 30-40 см (Gening, 1979, p.26). Хотя два могильника, по существу, были грунтовыми, на Синташте были и курганы и, может быть, самое сложное погребение – СБ – располагалось под курганом.

Как кажется, курганы играли в Синташте меньшую роль, чем у других андоевропейцев и даже у других степных племен. Ранние насельники степей, начиная с «ямников», хоронили своих умерших почти исключительно в курганах; грунтовые захоронения хотя и встречались (см.: Jones-Bley, 1999), но были редкостью. Именно курган стал здесь наиболее зримой частью могильного памятника, он сигнализировал о значимости захоронения. Хотя в Ригведе нет конкретных описаний, мы находим здесь явное упоминание о курганах: «пусть живут они сто долгих осеней и хоронят умерших в их холмах» (РВ. Х. 18.4).

С раннего бронзового века индивидуальные погребения с могильными насыпями обнаруживаются в Европе повсеместно, причем не только в ландшафте, но и в письменных источниках. Ахилл возвел большой могильный холм для Патрокла, так же поступили троянцы с Гектором. Еврипид в своей «Ифигении в Тавриде» вложил в уста Ореста слова: «насыпьте надо мною холм» (Euripides, 1912, 1,702). Бог Один у германцев предписал сооружать курганы для знатных мужей (Snorri, 1964, p.12); курганы, однако сооружались не только для знати, но и для ее окружения. «Королю Хольфу был насыпан могильный холм, и его меч Скофнунг лежал подле него, и каждому воину – свой холм и оружие с ним» (Jones, 1961, p.318). Еще Тацит (и значительно западнее) сообщает нам, что «могилы (германцев) – это насыпи из дерна» (Tacitus, 1980, p.171).

Главным исключением в индоевропейском мире были хетты, так как они не возводили насыпей над могилами.

3. Погребальные сооружения в виде жилищ. Большая часть могил на Синташте, если не все они, была оконтурена конструкциями из дерева. Некоторые деревянные конструкции были настолько крупными, что нуждались в центральных опорных столбах; самым сложным сооружением в этом плане был, опять же, СБ. В Ригведе загробный мир был «домом Ямы», греки имели сходные представления, но говорили о «доме Аида», германский термин – Helyarrann[11]. Во всех этих сочетаниях для обозначения иного мира использованы слова, обозначающие построенное здание.

В РВ VII. 89.1 выражение «дом из глины» использовано как метафора могилы, но оно может относиться и к урне, куда помещены обожженные кости. Настоящие дома можно встретить на целом ряде погребальных памятников Европы, включая Лейбинген и Хелмсдорф в Саксонии (Gimbutas, 1965, fig.171; 173); на многочисленных греческих вазах умершие изображены в их домах. Микенские камерные гробницы иногда расписывали так, чтобы они походили на дом. Более того, начиная с эпохи поздней бронзы и до классического периода, гробы также часто имитировали дома (Vermeule, 1979, p.48).

Носители культуры вилланова практиковали кремацию и зачастую, особенно в ранний период, моделировали в глине погребальные дома. Они часто украшали эти дома и погребальные урны свастиками (Hencken, 1968, fig. 23; 26; 33; 49) – так же, как «синташтинцы» декорировали сосуды, найденные в их погребениях (Генинг, Зданович, Генинг, 1992, рис.47; 187).

4. Разделение погребений на классы по наличию/отсутствию погребального инвентаря и сложности архитектуры. Эту позицию иллюстрируют несколько погребений из Синташты, но, может быть, лучше всего – захоронение в СБ, хотя оно и было ограблено в древности. Здесь над могилой был построен сложно устроенный погребальный дом, поверх которого размещался крупный курган (Генинг, Зданович, Генинг, 1992, с. 342-375, рис. 210; 213).

Ни Ригведа, ни Авеста не говорят прямо о погребальном инвентаре. Однако помещение вещей в могилы было настолько распространенным обычаем, что такие предметы были вещами необходимыми или желаемыми в ином мире. Список предметов погребального инвентаря дает Беовульф. Книга 23 Илиады детально описывает погребение Патрокла, включая описание предметов, положенных на погребальный костер. Именно наличие погребального инвентаря часто, но не всегда, служит самым очевидным доказательством классовых различий. Нельзя отрицать, что могила, полная предметов большой ценности, была могилой богатой или значительной личности. Тому есть много примеров в археологии, один из таких ранних примеров – полтавкинское захоронение в волго-донских степях. Это погребение содержало более двадцати предметов, включая бронзовые инструменты и оружие, навершие булавы из серпентинита, керамику и столь экзотические предметы как окаменелое дерево, пресноводный жемчуг и скелет змеи (Jones-Bley, 1999, p. 74-75). Позднее погребения и погребальный инвентарь становятся намного более сложными. Это показывают многие скифские погребения и погребения, обнаруженные западнее, например, в Очове (Gimbutas, 1965, 319-320), Хочдорфе (Biel, 1985), Виксе (Joffery, 1979), а также позднее захоронение в Саттон-Ху, которое часто сравнивают с погребениями, описанными в Беовульфе (Evans, 1986). Мы не можем, однако, пренебрегать и погребениями без богатого и тщательно выполненного погребального инвентаря, считая, что они принадлежали бедноте – мы ведь не знаем, какие предметы были помещены в могилу, но в ней не сохранились. Могут быть случаи, где более показательной является погребальная архитектура. В Барановке в волго-донских степях основное захоронение, совершенное под курганом, значительно превосходящим по своим размерам остальные из почти ста двадцати исследованных курганов, содержало кенотаф катакомбного времени; внутри находился один-единственный сосуд, хорошо сделанный и тщательно декорированный (Сергацков, 1992; Jones-Bley, 1999, p.73-74).

5.Центральные мужские захоронения и подчиненное положение погребений женщин и детей. На Синташте прослеживается приниженное положение некоторых детских захоронений – только эти могилы не содержали жертвенных животных. Вполне очевидно, что жертвоприношения животных, при такой их многочисленности у «синташтинцев», имеют здесь большое значение. Их отсутствие может свидетельствовать о более низком статусе погребений. Несмотря на то, что дети присутствуют среди погребенных, они не имеют здесь такого богатого погребального инвентаря, как в ранних «ямников» или даже «катакомбников».

Ригведа к этому вопросу не обращается, но вполне очевидно, что взрослые мужчины являются наиболее важной гендерной группой. Женщины упоминаются в основном в связи с обрядом «сати», что придает этой группе второстепенное значение. Захоронения, которые описаны в Ригведе (РВ. X,16, 18, 58, 135, 154) (O'Flaherty, 1981) – это захоронения мужчин. Однако, в ритуале поздних Вед, который предполагает кремацию, дети (и аскеты) выступают отдельно (Macdnell, 1900, p. 125).

В ямную эпоху во многих погребениях находятся подростки с богатым (для того времени) погребальным инвентарем. Эта традиция продолжает существовать, хотя и в меньшей степени, в катакомбное время (см.: Jonos-Bley, 1999), но позднее она становится не столь распространенной. У кельтов и в скифо-сарматское время хорошо известны погребения женщин, обладающие богатством и/или высоким статусом. Это – Викс (Joffroy, 1979), Уэделгесхейм (Megaw, 1989, p. 113), Клейн-Эспергл (Filip, 1977, p.45), Пазырык (Polos'mak, 1998), Восточный (Прохорова, Гугуев, 1988).

6. Жертвоприношения человека и животных, включая обряд «сати». Жертвоприношения людей распространены гораздо реже, чем жертвоприношения животных, и их зачастую трудно доказать археологическими фактами. Есть, однако, случаи с четкими признаками. Один из них – Синташта, комплекс С III.

В северной части ямы С III были найдены остатки повозки или «боевой колесницы»[12]. В повозке, вместе с сосудами, и вне ее находились останки пяти тел (четыре из них – костяки, очищенные от мягких тканей). На другой стороне могилы возле столба располагались черепа двух лошадей и черепная коробка человека. Здесь же было несколько керамических сосудов, бронзовый нож, шилья, каменное навершие булавы, тальковые плитки, керамические сопла и другие предметы из камня и бронзы (Генинг, Зданович, Генинг, 1992, с. 396-397). Этого человека можно рассматривать в качестве основного погребенного, об этом говорит его особое положение в могиле и погребальный инвентарь. На его высокий статус намекают многочисленные бронзовые предметы, но, может быть, более важно наличие навершия булавы. Булава, как я предположила в другом месте (Jones-Bley, 1999), – это символ власти, точно так же, как ранее в качестве властных символов были представлены сходные навершия булав, найденные в Англии (Clarke, Cowie, Foxon, 1985).

В Ригведе подробно описываются и жертвоприношение животного, обозначенное немаркированным термином medha, и жертвоприношение человека, обозначаемое сложным словом purusamedha. Кроме того, у нас есть текстовые свидетельства из других частей индоевропейского мира, утверждающие, что практиковались и те, и другие жертвоприношения[13]. Что интересно в Ригведе, так это то, что, по крайней мере, человеческие жертвоприношения в это время уже не существовали. Одно из наиболее ясных указаний относится к «сати». РВ Х. 18.8 наводит на мысль, что у женщины уже не было необходимости умирать вместе со своим мужем:

Встань, иди к миру живых, о женщина!

Ты лежишь здесь с тем, чья душа отлетела.

Иди, теперь ты вступила в брак

С мужем, который берет твою руку и который жаждет тебя (Macdonell, 1900, p.126).

Кроме того, у нас есть многочисленные примеры «сати» в германских письменных источниках. В Скандинавии мы имеем квазиисторическое сообщение о человеческих жертвоприношениях у Саксона Грамматика в его Gesta Danorum. Ахилл, как мы должны помнить, принес в жертву Патроклу двенадцать сыновей Трои (Илиада, 23, 175).

У нас есть примеры жертвоприношения лошадей и, по-видимому, «сати» в Греции. В погребении X в. до н.э. с Эвбеи, разделенном на два отсека, в одном отсеке представлено три лошади, которые выглядят так, как будто их сбросили в яму, а в другом – скелет женщины и амфора с прахом (предположительно, мужчины), а также железный меч, наконечник копья и точильный камень (Garland, 1985, p.35).

Есть многочисленные свидетельства того, что жертвоприношения животных были частью погребального ритуала индоевропейцев. РВ. Х.16 предусматривает сожжение козы вместе с трупами лошади и человека, а более поздний ведический ритуал – козы или коровы Macdonell, 1900, p. 125). Царские тексты хеттов, которые предусматривают особое число быков и овец, достаточно специфичны в этом аспекте. В нецарских могилах хеттов обычно находятся кости коров, овец и свиней, а кроме того, собак, лошадей и ослов (последние, очевидно, использовались как менее дорогостоящая замена лошади) (Macqueen, 1975, p. 134).

Хотя в греческих письменных источниках в качестве жертвенных животных упоминаются только овцы и быки, находки костей в погребениях геометрического периода включают кости коров, свиней, коз и зайцев. В жертву приносили только самок или кастрированных животных, предпочтительно черного цвета (Garland, 1985, p. 112). Все признаки указывают на то, что жертвоприношения животных в Греции были распространены исключительно широко – настолько, что в 594 г. до н.э. Солон издал закон, который запрещал излишества при погребальных жертвоприношениях.

Жертвоприношения животных, в особенности лошади, имевшие место на Синташте, не обнаружены в более раннее время, а затем, после Синташты, вновь обнаруживаются нечасто, вплоть до скифского времени и таких захоронений, как Аул-Уль, где в жертву было принесено 360 и 150 лошадей (Rolle, 1989, p. 43-45). Однако, у нас достаточно текстовых данных о жертвоприношении животных. Брахманические тексты сообщают, что во времена вед порядок жертв по нисходящей составляли человек, лошадь, крупный рогатый скот, овца и коза. Ритуальные тексты хеттов предписывают человеческие и животные жертвоприношения. Много примеров принесения в жертву и человека, и животных представлено у Гомера и в германских письменных источниках.

Жертвоприношения животных можно обнаружить и в более раннее время и в других частях степи. В Цаце на юге Волго-донского района в катакомбном одиночном погребении мужчины было найдено 40 лошадиных черепов (Шилов, 1985; Jones-Bley, 1999). На Ботае в Казахстане в погребениях, которые датируются ок. 3600-3100 гг. до н.э., обнаружены коровы, овцы, собаки, а также не менее восьми лошадей, которые были захоронены вместе с людьми (Olsen, 2000). Остатки животных в могилах являются достаточно обычными находками, и их часто атрибутируют как посмертную пищу, которая необходима умершему для путешествия в иной мир. Это, однако, кажется маловероятным в тех случаях, когда в могилы помещали целые туши животных.

7. Размещение умерших на полу могильных ям в скорченной позиции. На Синташте многие костяки были обнаружены в скорченной позиции. У нас нет ни ритуальных, ни письме6нных данных по этому вопросу. Размещение тел изменялось с течением времени как по положению: скорченное в бронзовом веке, вытянутое – в железном, – так и по ориентировке.

8. Захоронения животных в отдельных могилах. Захоронения животных на Синташте имеют огромное значение. Большое количество особей крупного рогатого скота, овец, лошадей, собак было обнаружено почти во всех человеческих захоронениях, а также в отдельных захоронениях животных.

Наиболее известный пример жертвоприношения животных – это, конечно, ашвамедха (РВ. I.162), такие жертвоприношения лошади мы обнаруживаем на другом краю индоевропейского мира в виде October Eguus и ирландского ритуала, как он описан у Жиральда Камбрена (Puhvel, 1987). Хеттская ваза (Özqüs, 1988), на которой мужчина и женщина совокупляются как животные, побудила Уоткинса (Watkins, 1995, p.267) интерпретировать ее как еще одну возможную отсылку к ашвамедхе. Тем не менее, этот ритуал не является погребальным жертвоприношением. Хотя жертвоприношение в виде ашвамедхи может ассоциироваться с отдельными обособленными погребениями лошадей, эта ассоциация, как полагают Энтони и Виноградов (Anthony, Vinogradov, 1995), неприменима к лошадям, которые сопровождают человеческие захоронения.

В духе Синташты, Геродот рассказывает о предводителе скифов, с его задушенными наложницами и принесенными в жертву лошадьми. Гамкрелидзе и Иванов (Gamkrelidze, Ivanov, 1995, p.403) используют это указание как свидетельство того, что лошади во многих отношениях уравнивались с женщинами. Хеттские тексты сообщают, что блуд с лошадьми, ослами или женщинами-рабынями не является наказуемым, но если некто имел такую связь со свиньей или собакой, то наказанием была смерть (Gamkrelidze, Ivanov, 1995, p.402).

Заключение

Представляется, что в погребениях Синташты выявлены все восемь позиций, но очевидно, что некоторым из них придавалось большее значение, нежели другим. Ранее я принижала значение захоронений животных в могилах и предложила исключить отдельные захоронения животных из перечня тех восьми пунктов, которые определяют погребальный обряд индоевропейцев. Сейчас я считаю, что хотя они, возможно, не были широко распространены в более поздних индоевропейских сообществах, их значение для Синташты, безусловно, столько велико, что они должны быть оставлены в списке. Более того, может быть и так, что обычай помещения жертвенных животных в могилы впитал в себя практику отдельных захоронений, когда жертвоприношение столь большого количества животных стало маловероятно экономически. Это, в особенности, может быть верным для тех территорий, где имелся меньший доступ к большим стадам лошадей. Хотя сепаратные захоронения животных были все еще широко распространены в культуре шнуровой керамики, в позднем бронзовом веке их количество сильно снизилось. Возможно, дальнейшим продолжением была замена животных на фигурки лошадей, как в погребениях из Хочдорфа и Викса. Стоит ожидать подобных изменений при развитии традиции, которая длилась тысячелетиями.

Хотя стиль синташтинской керамики, безусловно, более поздний, а прочий погребальный инвентарь выполнен более тщательно и демонстрирует значительные технологические достижения, существует полная преемственность синташтинского погребального обряда от обряда ямного периода раннего бронзового века. Погребальный обряд Синташты включает в себя все те элементы, которые входят в основной корпус погребального обряда индоевропейцев, а также и такие элементы, которые, как экскарнацию трупов, можно считать исключением из нормы. Эта ситуация преподносит нам непредвиденное заключение, а именно: факты, представленные на Синташте, можно рассматривать как связующее звено между ямными погребениями, которые Гимбутас (Gimbutas, 1997) и Мэллори (Mallory, 1989) предложили рассматривать как самое раннее проявление индоевропейского, и более поздней иранской традицией, сохраненной Авестой, как полагал Генинг (Генинг, 1977; Gening, 1979). Примем во внимание, что погребальный ритуал является одной из самых консервативных форм человеческой деятельности и что нами были выявлены почти все характеристики индоевропейского погребального обряда, распределенные по восьми позициям и обнаруженные в Авесте и Ригведе. Представляется, что трудно признать юго-западную прародину индоевропейцев в Анатолии, когда здесь, в русских степях, существует подобная целостность всех восьми ключевых элементов.

Пер. с англ. Д.Г. Здановича